Император навис над картой материка и напоминал военному министру тяжелую грозовую тучу. Это было нехорошо. В такие нечастые минуты Император мог с легкостью начать как небольшую победоносную войну, так и крупные кадровые перестановки. Каждая клетка министра обороны — герцога Аркеладо — молила о том, чтобы державный перст указал на карте какой-нибудь мелкий (а пусть бы и крупный) замок и привел ситуацию в знакомое русло артподготовок, высадок десанта, осад и штурмов. Но Император медлил. Слишком медлил.

— Так, — морщил лоб министр — Премьера сейчас снимать, скорее всего, не будут. Премьеров у нас снимают исключительно с последующим расстрелом, а этот еще ни на чем вроде не попался. Я, конечно, мог бы прямо сейчас рассказать Его Величеству достаточно интересных историй, и при нормальных условиях Император оставил бы меня в покое. Вот только премьер на следствии выложит всё, что знает о продаже списанных карабинов из арсенала, и тогда я с ним под один залп пойду. Впрочем… Впрочем, премьер меня и без всякого следствия однажды сдать может. Сволочь коррумпированная.

— Казнить премьера? — думал Император, — новый будет воровать не меньше прежнего… А может и начать шпионить. Про нынешнего хотя бы всё ясно… Да, ворует, но все его счета известны и вернуть наворованное не составит труда. А что касается остального, то чист, как снег. Оставим его в покое пока, дальше время покажет. Кто еще? Министр безопасности? Доносят, что он готовит против меня заговор. Очередной изящный переворот. Его придется казнить, конечно. Но только не сейчас, а за день до, чтоб было обидней. Кстати, надо свериться с календарем, чтобы не ошибиться, на какое число он запланировал эту свою аферу. В таком деле жизненно необходима точность. Или вот этот? — Взгляд Императора упал на отраженного в полированной столешнице военного министра, — этого можно было повесить ещё до назначения, хотя бы за хитрую морду. Наверное, я прямо сейчас и прикажу организовать это без суда и следствия. Повысит в народе мой авторитет тирана и сатрапа, а заодно и послужит повышению обороноспособности страны.
И рука Императора потянулась к перу, а другая к бумаге, рука министра дернулась к кобуре, а два охранника, скрытых портьерой, взяли на мушку лоснящийся министерский затылок.

И тут взгляд Императора упал на вишневую косточку, непонятно как оказавшуюся на карте.
— Что это? — удивленно спросил он, вскинув глаза на министра.

— Это? Это Энголла — большой независимый остров с хорошо развитыми (ну, для такого острова, конечно) вооруженными силами и флотом. Залежи марганцевых руд, месторождения нефти и газа. Наличествуют предприятия легкой промышленности. Всей работы на три, максимум на четыре недели при особо упорном сопротивлении.

— Если за четыре недели не управитесь, герцог, я с вами, сделаю даже не то, чего вы больше всего сейчас боитесь.

Его Величество щелчком скинул с карты косточку и подозвал секретаря. В голове монарха уже рождался текст распоряжения о разработке военной операции против герцогства Энголльского.

Совещание в Имперском Генштабе по этому поводу вошло в историю как самое короткое совещание по поводу определения стратегии грядущей кампании. С одной стороны, такая спешка может объясняться крайне сжатым сроком, выделенным на все про все, а, с другой стороны, господин военный министр не стал после столь нервного рандеву с Императором долго разглагольствовать — просто выплеснул все свое раздражение на генштаб, хлопнул дверью и уехал к любовнице.

— Те же из вас, кто полагают, что он переживут меня и, чем черт не шутит, сядут на моё место, допускают наивную ошибку. В столь серьезной ситуации непростительную. Я рекомендую вам закончить кампанию в течение двадцати пяти дней. В ином случае все вы, включая представителей отделов пропаганды и контрпропаганды, предстанете перед трибуналом в моем лице и будете расстреляны в полном соответствии с законами военного времени. А теперь идите и работайте. Я же не хочу иметь с вами ничего общего. И помните, что вы никогда не увидите моей казни. Впрочем… Я, впрочем, на вашу тоже смотреть не пойду, — вот так прямо сказал, хлопнул дверью, сел в экипаж и уехал.

Через два дня на остров десантировались с легких катеров первые штурмовые отряды. Это был авангард 22-го полка непосредственного подчинения под командованием майора Ферро. Возможно, лучшего полевого командира всех времен и народов.

Ремарка I. Перегибы на местах

Майор Ферро мягко спрыгнул на песок пляжа. Рюкзак ударил в спину, ремень карабина слетел с правого плеча на локоть. Позади кто-то шепотом выругался – видать приземлился неудачно, не иначе, но майор не обернулся. Это не учения. Сейчас что-либо объяснять уже поздно.

— Окапываемся в двухстах метрах от полосы прилива, — чуть слышно прошептал он. Тени метнулись вперед. Подсвеченные тритием стрелки часов показывали 03:01.

Их было сорок пять человек. Целью им поставили прикрытие высадки основных сил с транспортных кораблей «Носитель» и «Десятка», подход которых к острову не мог не вызвать ответной реакции со стороны противника. В штабе операции авангард был заранее отнесен к невосполнимым потерям. Штаб ошибочно верил в «правильный ход боя».

Но высадка срывалась. Ферро понимал это, оглядывая морской горизонт в полевой бинокль. «Носителя» видно не было. «Десятки», впрочем, тоже. А хотелось бы. Очень бы хотелось. Майор Ферро оглянулся на шорох и увидел подползающего по-пластунски старшего сержанта Германа Грановски.

— Чего тебе? — спросил Ферро.

— Это «черная операция», господин майор?

— Нет, сержант, все официально, но это самая идиотская хрень из всех, в которых мне приходилось участвовать. Если через 36 часов не подойдут корабли, я начну в соответствии с уставом действовать по своему усмотрению.

Старший сержант Грановски дождался, когда подполковник Ферро отвернется, и сунул в рот припрятанную шоколадку. Зная Ферро, он вполне допускал, что через 36 часов их отряд вполне мог начать самостоятельно вести боевые действия против регулярной армии противника. До последнего человека, которым опять, по всей видимости, опять останется блистательный майор Ферро.
Между тем отряд, вопреки вполголоса высказываемым подозрениям, не бросили. Транспортные корабли задерживались по вполне уважительной причине. «Десятка» на выходе из гавани не смогла разминуться с сухогрузом и красовалась сейчас с двухметровой пробоиной в левой скуле. Дня на три работы. Проводить же высадку половины экспедиционного корпуса генштаб счел нерациональным, что если вспомнить о крайних сроках операции, было крайне смелым решением. Впрочем, и с учетом такого опоздания, сомнений в успешной оккупации Энголлы практически ни у кого не было. Маленькая победоносная война, легкая прогулка и прочий неоправданный оптимизм. Который разделял отчасти и Герман Грановски, с пулеметом на плече, шагавший в арьергарде отряда, уходящего в сторону леса. Партизанская война это неплохо. Даже весело иногда. И уж точно гораздо лучше, нежели штурм столицы (Грановски был более чем уверен, что майор Ферро рассматривал такой вариант), но всё равно это была вариация любимого майором тактического маневра, который он по военно-морской привычке называл «Последний парад».
— Зато будет славный кегельбан, — обещал он в таких случаях, пресекая все возражения. Кстати, обычно из его, по всем признакам, самоубийственных и обреченных рейдов возвращалось более половины личного состава, что, впрочем, объяснялось зачастую огромным запасом везения. Забегая вперед скажу, что на этот раз фортуна майору Ферро подло изменила.

Отряд окапывался в лесу уже четвертый день. Бойцы ставили мины-ловушки, копали ячейки, соединяли их траншеями, построили даже блиндаж и два дзота и… И всё это как у себя дома. В том смысле, что никакого контакта с силами противника. Ребята злились — вроде бы и в тылу врага, и все как положено, но, при таких раскладах, покажется какому-то штабному хлыщу, что никакой войны нет, и доплата за участие в военной операции накроется медным тазом. Вот ваши командировочные — получите, распишитесь.
— Ничего, — успокоил всех Ферро, — скоро нас обложат в этом лесочке, как волков, и уж тогда мы покажем всему миру, как должны умирать солдаты Империи! Нутром чую, что через день-другой многие из нас погибнут на этом поле чести, полностью выполнив свой долг перед Отчизной. Особенно те, кто не следит, как следует за оружием, — вполне логично закончил он свою речь, повергнув личный состав в уныние.

Предчувствия его не обманули. Плохие предчувствия, вообще, по неизвестной причине склонны быть излишне правдивыми. Следующей ночью в 01:32 к Ферро подполз молодой сержант из группы охранения и доложил, что путь к морю отрезан превосходящими силами противника, который явно готовится перейти к активным действиям. Позже чудом переживший этот день сержант рассказывал, что таких счастливых улыбок, как на лице у Ферро в тот момент, он никогда доселе не видел.

— Занять оборону на первом рубеже. Стрелять, подпустив как можно ближе. Отступать на второй рубеж только по моей команде.

— А если Вас убьют? — неузнаваемый голос из темноты.

— Значит, вам уже ничего не светит. Меня, как правило, убивают, последним.

Началась Энголльская кампания с выстрела старшего сержанта Германа Грановски произведенного из армейского револьвера образца 1630 года по мелькнувшей в шестидесяти футах от него неясной тени. Неясная тень вскрикнула и повалилась на землю. Через секунду хлесткие щелчки винтовок смешались в ночной темноте с треском пулеметов и разрывами гранат, подтверждая, что все нормально и доплату за участие в боевых действия все, кому положено, получат.

Посланник Императора (продолжение)

Бой авангарда 22-го полка с, собственно, самим 22-м полком, высадившимся, наконец, после всех передряг с пересадками и доукомплектациями на острове, закончился незадолго до рассвета, когда в рукопашном бою на последнем рубеже обороны был смертельно ранен ударом штыка майор Ферро. Как ни странно, в живых в авангарде, вопреки его заверениям, осталось целых семь человек, из которых, впоследствии, двое скончались от ран. Всего Имперская армия потеряла здесь 341 человека, включая командующего экспедиционным корпусом полковника Лея, срезанного пулеметной очередью на первых же секундах боя. Косвенно это подтверждает выдающиеся тактические таланты майора Ферро и беспримерный героизм его людей, хотя одновременно ставит под сомнение его способности к оценке ситуации. Данный инцидент явился, по мнению многих исследователей, основной, если не единственной причиной срыва Энголльской десантной операции. Вышло так, что, после смерти командующего экспедиционного корпуса, хоть и нашелся офицер, который все же решился принять на себя командование войсками на месте, но вот принять самостоятельно решение о продолжении операции у него духу не хватило. Сложилась уникальная ситуация, когда группировка в почти восемь тысяч бойцов, высадилась на враждебной территории, понесла при этом потери, и никто не отдал им приказа к атаке либо к отступлению.

***

Валор — герцог Энголльский – принял конверт из рук запыленного курьера. Аккуратно разрезал по сгибу. Развернул донесение и начал читать. Читал три раза. Донесение гласило:

“Настоящим уведомляю, что в ночь с 23 на 24 августа в лесном массиве к северу от н.п. Штальсбург неизвестные бандиты вели бой с применением полевой артиллерии и минометов. Можно ли воспринимать это как враждебный акт и считать, что Энголла находится в состоянии войны?

Ла’Ревиль барон Штальсбургский
P.S. Если да — то с кем?“

Герцог Валор, хоть и был временами излишне крут, но за резонные, хотя и сложные вопросы, курьеров не казнил. Как минимум потому, что все равно ответ дать было необходимо.

— Передай барону, чтобы привел войска в боевую готовность и никуда, подчеркиваю, никуда из города не выдвигался. Энголла с сегодняшнего дня на военном положении. Объявляем войну… острову Реми, к примеру. Чисто теоретическую войну — не плыть же туда, в самом деле. Еще налоги пусть твой барон не задерживает.

***

Энголльские вооруженные силы, за исключением егерского батальона Хенри ван Дейка, никогда в истории не выполняли возложенных на них функций, играя роль армии скорее даже не парадной – со строевой подготовкой все тоже было плохо, а представительской — дескать, и у нас в случае чего пятнадцать тысяч под ружьем наличествует. А то, что эти пятнадцать тысяч из вышеупомянутого ружья ни разу за свою службу не стреляли, для престижа государства значения не имело. Поэтому не удивительно, что приказ о невмешательстве без особой необходимости в пограничный конфликт был воспринят в войсках даже не с радостью и облегчением, а скорее как должное: «Еще бы они воевать задумали… Ага, как же!»

Впрочем, саперные части со всей возможной поспешностью отрезали «неизвестные военизированные формирования» полосой фортификаций, позже названной «Линией Валора».

Штурмовать судорожно вычерчивающуюся на карте линию Валора никто так и не стал.

Ремарка II. Ситуация усугубляется

Ощетинившиеся орудиями немногочисленные форты отнюдь не были неприступными. На один из них смотрел в полевой бинокль старший сержант Грановски:

— Быстро строят, бродяги, — похвалил он военных строителей, потер заклеенную широким пластырем щеку и побрел в окоп играть в карты.

Играли на патроны — денег на Энголлу никто не привез. Через два часа у старшего сержанта Грановски было две ленты к тяжелому пулемету и наступательная граната. Гранату Грановски повесил на пояс, а ленты отдал обратно — его пулемет куда-то пропал во время боя.

— Грановски! — окликнули из окопа — восемью двенадцать это сколько?

— Девять магазинов без малого.

Посланник Императора (окончание)

Запасов провизии 22-му полку по самым грубым расчетам хватало на три недели. Господа офицеры резонно рассудили, что за такой срок командование пришлет кого-нибудь, кто что-нибудь прикажет, и тогда, может быть, они повоюют. А до тех пор они будут стойко обороняться на занятом плацдарме — благо, отбивать его противник не собирался.

Офицеры генерального штаба между тем не стали форсировать ход кампании. Они, казалось, с полным безразличием ожидали дня, когда их отправят под трибунал и далее. Но до трибунала не дошло. А потом сняли с должности военного министра. Вот только препроводить его к Императору получилось не сразу. Его искали целых два дня. Нашли абсолютно случайно. На борту давно списанного миноносца. Связанного. Находился он там никак не меньше недели.

Император стоял и мрачно смотрел на карту Энголлы, где в данный момент находился его любимый 22-й полк, который надо было как-то вытаскивать с этого поганого острова. Настроения не подняли даже вчерашняя казнь военного министра (который не мог достойно встать к стенке и получить свою положенную пулю в лоб, а выкрикивал вместо этого фамилии каких-то своих подчиненных, которые якобы его связали и бросили на той ржавой посудине) и министра безопасности, который сам командовал своим расстрелом, как ни в чем ни бывало отчитывая палачей за неопрятный внешний вид. Лишь шум за дверью заставил Императора отвлечься от невеселых мыслей и мыслей стратегических. Обернувшись, он увидел, как в распахнутую дверь ввалился, стряхивая с себя секретарей, молодой человек с аристократическим лицом, размахивающий какими-то бумагами.

— Ваше Величество! Прошу простить мою настойчивость, но ваши слуги не хотели пускать меня, а между тем, мое изобретение — воздушный корабль, именуемый «аэростат» — могло бы, будучи своевременно воплощенным в жизнь, коренным образом изменить ход так нелепо завершившейся кампании!

-Вы, простите кто? — прервал изобретателя Император.

— Барон Лорк.

— Знаете что, барон. Шли бы вы к чертовой матери со своим аэростатом, пока живы.

Ремарка III. Возвращаясь домой

Старший сержант Грановски в потертом сером полевом костюме сидел, положив карабин на колени, на гранитном парапете набережной и смотрел на свинцовые волны, разбивающиеся у самых ног. Кампания закончилась. Транспортные корабли сняли 22-й полк с Энголлы, где об их пребывании могли напомнить теперь только полгектара выжженного леса, неотмеченные на картах минные поля и окопы, окопы, окопы, окопы, окопы. Старшему же сержанту Грановски на память об острове остался полуторадюймовый шрам через щеку, одна из выигранных в карты осколочных гранат и «куриный бог» — камень с дыркой, который в принципе можно носить на шее, пропустив через отверстие веревочку. Остались ещё заслуженные «боевые деньги», но это не память. Это ненадолго.
Грановски обернулся, почувствовав, что кто-то подошел к нему сзади. Это был незнакомый морской пехотинец с серыми глазами, в которых отражалось море.

— С войны? — спросил моряк.

— Да.

— Вижу, — и моряк, развернувшись, пошел куда-то, откуда, верно, явился, и через несколько секунд исчез за углом, как будто не было его здесь вовсе.

Единственное, что Грановски запало в память — черная памятная лента на рукаве бушлата с вышитой серебряными нитками надписью «Zurbagan».