— Александр Самойлович, Ваше благородие! Просыпайтесь! Просыпайтесь же!

— Чего тебе? — молодой круглолицый офицер, дремавший, прислонясь к колесу пушки, нехотя раскрыл глаза — опять неприятель?

— Не могу знать, ваше благородие! — пожал плечами вестовой — к господину полковнику требуют!

— Ну, если к полковнику, то, стало быть, неприятель.

Александр Самойлович Ф. поправил на голове пыльный чёрный кивер с красными этишкетами и поднялся на ноги. Оглядел расположившуюся на привал батарею, измотанных бесконечным отступлением солдатиков, пасущихся лошадей. Сплюнул зло под ноги. Попал на сапог. Выругался. Размазал плевок о траву и зашагал через поляну туда где, яростно жестикулирая, полковник Невельцев спорил о чем-то с двумя незнакомыми уланскими офицерами.

— Лейтенант Ф. по вашему приказанию…

— Вижу уже, — перебил полковник, — времени нет на все это. Дело такое. Мы полагали, что оторвались от француза, а вот господа — он кивнул на улан — говорят, что в часе от нас видели егерей, вывернувших с дороги на Зимино. И полагают этих егерей авангардом крупного соединения.

— Сколько егерей-то?

— Не было возможности посчитать — один из улан пожал плечами — До батальона.

Ф. поморщился. Его всегда раздражал такой манер доклада: до батальона это и батальоном может оказаться и полуротой. Вот сложно было этим хлыщам из пятого литовского залечь, посчитать как следует? Затем коню шенкель, да поминай как звали. Ну стрельнули бы вслед — так поди попади в конного. Казаки бы посчитали — шанса не упустили. Ещё б и стрельнули по колонне небось — по колонне не промажешь. А эти… Прискакали взмыленные и давай, выручай артиллерия…

Промелькнула эта мысль в секунду, но видимо тень ее отразилась на лице лейтенанта, и от внимания полковника Невельцева — старого вояки, ещё с Александром Васильевичем на турку ходившего — не укрылась.

— Что хмурый, Ф.? Уже понял к чему я тебя позвал?

— Так точно, — Ф. вытянулся во фрунт и постарался натянуть на лицо полное уставного энтузиазма выражение, — заслон организовывать нужно.

— Верно мыслишь. Принес же нечистый… Откуда здесь французы вообще? Почему они на нас вышли, а не на арьергард? 

Невельцев потянулся было за картой, но передумал. Дорогу, на которой уланы обнаружили бонапартовских стрелков, полк недавно совсем трамбовал сапогами, копытами и колёсами и потому ни полковник, ни лейтенант позабыть ее еще не успели.

— Ладно, Саша, откуда они здесь — выяснять некогда. Помнишь, лесок в полуверсте справа? Дорога там поворачивает ещё? Хорошо. Вот на повороте поставишь пушки, сколько у тебя осталось, и ждёшь басурман. Подпускаешь на выстрел, а там как Господь положит так и пойдёт. Задача понятна?

— Понятна, Виктор Гаврилович. А можно мне пехоты в подмогу?

— Можно. Но много не дам, сам понимаешь.

Невельцев не стал продолжать, но Ф. и сам понимал — когда жертвуешь некоторыми ради всех, то некоторых должно быть как можно меньше.

— Много и не нужно, Виктор Гаврилович. Так, чтобы только придержать немного.

— Ну да. На генеральную баталию у нас силенок нет пока.

— Появятся.

— Появятся. Знаешь ещё, Саша. Мы от самого Буга отступаем и покуда ни одной целой пушки французу не оставили.

— И сегодня не оставим, — заверил Ф.

— Вот и хорошо, Саша. Ты покуда своих поднимай, а я тебе в помощь охотников подыщу.

— Разрешите идти?

— Ступай.
***

К 14 июля 1812 года от лёгкой батареи, которой командовал лейтенант Ф., осталось три орудия. Шли бы у армии дела получше, свели бы их сейчас с той же батареей Тимофеева, но сейчас, когда на плечах отступающих русских корпусов висели то пехота Нея, то конница Мюрата, переводить бумагу из-за трёх шестифунтовок, которым, может статься, жить осталось пару дней, никому и в голову не приходило. Да и в заслон проще отправить не полноценную батарею, а такой вот «остаток». Вот придет время для той самой генеральной баталии, о которой говорил Невельский (да что Невельский — вся армия о ней говорила!), тогда всех объединят и организуют, кто доживет, а пока драпаем, то так только сподручнее, конечно.

Ф. очень хотел дожить до той самой баталии. Но сказать, что умирать вот здесь — в двух верстах от чёртова села Липнино — не входило в его планы, значило нанести смертельное оскорбление. Для лейтенанта армейская служба была выбранным однажды и навсегда ремеслом. Возможно, более приятным в мирное время, но зато в военное — более перспективным на чины и награды. А что в любой день можно получить штык в кишки… Так ведь за это солдату жалование и платят. К тому же штык можно получить, а можно и нет. Единственной сложностью Ф. видел необходимость объяснять причину умирать здесь и сейчас рядовым. Но по счастью солдатики измотанные отступлением, к смертям привычные и причастные, уже обходились без подбадривающих речей, где их именовали чудо-богатырями и уверяли, что пуля обмишулится, а штык не обмишулится. Потому как пуля — дура, а штык, соответственно, — молодец. Нет, позавчерашние хлебопашцы, а ныне пушкари 11-й полевой артиллерийской бригады, с крестьянским смирением выслушивали приказы и молча шли разворачивать орудия.

— Двух достаточно будет, — распорядился Ф. — ядер пару и картечи с дюжину зарядов. Ружья зарядить, штыки примкнуть. Как позицию займем — лошадей обратно гоните. Ни к чему животных губить.

— Ваше благородие, а обратно как пушки потянем?

— Никак.

Ф. убедился, что его ответ все поняли должным образом, достал из кобуры французский дуэльный пистолет, хранимый с незапамятных времен средиземноморской экспедиции, и взвел курок. Шпагу проверять не стал. И без того знал: заточена, из ножен выскользнет как положено.

***

Бомбардиры без приказа натыкали перед орудиями срезанных поодаль березок. На взгляд Ф., вышло у них слишком густо, но с другой стороны, вот француз выходит из-за поворота, и он уже под прицелом. Сколько он шагов сделает перед тем, как поймет, что впереди засада? Сколько егерей успеют выйти под залп? Успеем ли перезарядится для второго? Этот вопрос сейчас был самым острым.

Или, может, вдарить сразу ядрами лишь покажется? Там же егеря, говорили? А егеря в атаку сразу не побегут — они сперва по лесу рассыплются, а потом потихоньку будут подбираться, постреливать. И тут уж нам задача — попридержать их сколько сможем, а потом драпать.

План у лейтенанта вышел не без изъянов, конечно, но лучший придумывать времени уже не имелось. Он подошёл к орудию и встал так, чтоб за спиной его виднелась чёртова дорога.

Вытянул на два вершка из побитых ножен шпагу и вставил обратно.

— Ну что, ребята, покажем французу, что значит русская артиллерия?! — и, не дожидаясь ответа, — Нас здесь сегодня полтора десятка. Немного, прямо скажу. Противника против нас может впятеро больше, а может и в сто раз, неважно. А важно, ребята, что мы их сейчас встретим, схлестнемся и, Бог даст, живыми выберемся. А не даст — пускай назавтра донесут Бонопарту, дескать, пехотная колонна наткнулась в лесу на засаду, понесла большие потери, но врага уничтожила и, похоронив погибших, продолжила движение. А Бонопарт спросит: «Que le russe a pris part à cette bataille?», то есть, сколько в засаде было проклятых русских? И ему ответят: пятнадцать при двух орудиях. И он поймет, что в России ему победы не дождаться. И вся его армия это узнаёт. И дальше вперед пойдет уже с опаскою. За каждым углом будет подвоха ждать. А нам того и нужно — пусть не спешат. Нам бы только поле найти побольше да встретить их по-русски. Они к тому времени поистаскаются, гонор потеряют. Тут-то им и конец. Понятно теперь, за что мы сегодня биться будем?

— Что тут не понять, ваше благородие, — ответил за всех седоусый бомбардир Никита Зайцев, — Француз, ребята, он такой же человек как и мы, хоть и нехристь. От пули не зачарован, штыка боится. Больше их покрошим, меньше останется. Ну и опять же, страх почуют.

— Верно, Никита, — всё так. Ну, если вопросов больше не имеется, то давайте к орудиям.

— Ваше благородие! Разрешите обратиться?

— Обращайся.

— Вон подмога наша идет. Ежели вы им тоже речь говорить будете, дозвольте еще раз послушать?

— Им не буду, — усмехнулся Ф., — Им вон, пускай, Радожицкий рассказывает.

— Илья — крикнул он молодому офицеру, возглавлявшему небольшой отряд, — Скажешь что-нибудь для боевого духа?

— Охотно, — кивнул Радожицкий, — Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу! Не нужно мне говорить вам о долге и храбрости. Громкая победами кровь славян течет в вас. С нами Император! На начинающего Бог! Нормально?

— Вполне, — кивнул Ф. Он не раз уже слышал декларируемый Радожицким “Приказ по армиям” и гадал лишь, будет тот читать с самого начала, с неприязненных против России поступков французского императора, или сразу перейдет к сути. В этот раз сразу к сути перешел.

Он подождал, пока Радожицкий раскидает по балкам своих стрелков, прошелся по позиции, поморщился чуть при виде ярко-красных воротников, выделяющихся в лесной траве. Впрочем, с дороги, пожалуй, сперва пушки углядят, так что не страшно. Ф. присел на лафет. Подозвал Радожицкого.

— План баталии слушать будешь?

— Ну, коли план есть, то послушаю.

— Как появятся — жахнем с обоих орудий и будем ружейным огнем придерживать, чтоб близко не подошли. Потом картечью разик.

Ф. замолчал.

— А дальше?

— А дальше плана нет.

— Вообще?

— Вообще. Ты ж сам знаешь, что будет. Они ползут, мы стреляем. Успеем зарядить еще раз — хорошо. Нет — заклепаем пальники и лесом к своим.

— Догонят.

— Если организуются, догонят, конечно. Но смотри, Илья, у них после первого нашего залпа куча раненных, солдаты расползлись по лесу, командир то ли жив, то ли нет. До погони ли тут?

— Ладно, чего тут гадать. Нам, главное, зачать, а там на все Божья воля.

— Верно.

— Скорей бы уж, — вздохнул Радожицкий, — ждать их тут еще…

Он достал трубку, набил табаком и раскурил от дымящегося фитиля.

— Угостить?

— Не курю, спасибо.

— Ну ладно.

Ф. закрыл глаза. Он просто хотел насладиться теплом солнечных лучей, но как-то сразу провалился в сон.

***

— Саша! Проснись, чёртов сын! — Радожицкий тряс Ф. за плечи, вырывая из объятий морфея, — Идут.

— Сколько? — Этот вопрос так долго мучил лейтенанта, что он его не то, что спросонья, но и умирая бы задал.

— Мало, Саша! Штыков шестьдесят!

— Точно? Не авангард?

— А я знаю?

— Дьявол! Стоило из-за них тут оставаться? Откуда они вообще?

— Может проселком вперед вырвались?

— А и хер бы с ними. Давай к своим. Начинаем.

Александр Самойлович Ф. поднялся в рост и, встав за березой, начал смотреть, как по пыльной дороге маршировала навстречу ожидающим команды орудиям зелено-красная егерская рота.

— Вон та береза, — решил Ф. — Как только они пересекут ее тень, я командую стрелять. Ядра пробьют построение насквозь. А потом мы атакуем.

***

И лишь только французский офицер — статный красавец с белозубой улыбкой — занес сапог над намеченной Ф. линией, тот прошептал “Пли!”, и два шестифунтовых заряда вспороли колонну, расплескали французов по дороге. Ф. выдернул шпагу и, оглушенный залпом не услышал своего крика «в штыки». Впереди так же беззвучно орал что-то и размахивал пистолетом, увлекая за собой солдат, Радожицкий и Ф. не оглядываясь назад, не волнуясь нимало, последуют ли за ним солдаты, побежал, проламываясь сквозь кусты к дороге.

***

Уже потом у бивачного костра в кругу товарищей Ф. силился вспомнить детали короткого боя, но как и тогда после дела при Рущуке, принёсшем ему Георгия, память подсовывала только какие-то вспышки вместо полной картины. Вот он перепрыгивает через исковерканное тело в зелёном залитом кровью мундире, вот стреляет в поднимающего карабин егеря и отбрасывает в сторону пустой пистолет. Вот пуля сбивает с головы кивер, Ф оборачивается и видит что стрелявший уже хватается за вышедший из груди гранёный штык, а дюжий гренадёр из-за его спины кивает Ф., мол все нормально, ваше благородие. Вот они сталкиваются в сутолоке боя с одним из солдат Радожицкого и Ф. еле успевает остановить уже занесённую для удара шпагу. Вот рядовой вываливается из общей свалки и зажав рукам рану в животе бегает по кругу, причитая что-то.

А потом все как-то вдруг прекратилось. Ф. обвел взглядом поле сражения. На ногах стояли только русские. Одиннадцать человек. Ещё один — унтер пионерского полка — стоя на коленях раз за разом опускал страшный сапёрный тесак на то, что недавно было солдатом авангарда Великой армии, приговаривая с каждым ударом «А вот так! А вот так!»

Ф. хотел было подойти и урезонить впавшего в раж унтера, но Радожицкий поймал его за рукав, остановил.

— Саша, оставь! Он сейчас себя не осознаёт. Ну как зарубит?

Ф. освободил руку, но к пионеру не полез, лишь крикнул издали «отставить», не надеясь особо на то, что его услышат. Паче чаяния, унтер рубанул ещё француза пару раз, плюнул в кровавое месиво и поднялся на ноги. Обернулся к офицерам, но вытягиваться во фрунт не стал. Да и к лучшему. Вид его был для доклада отнюдь не подходящий. Лицо, руки, мундир — все было густо залито кровью — только белые глаза ярко, с искорками безумия горели на багряной маске.

— А он точно ли пионер, — вдруг ни к месту подумал Ф. — или я просто помню его до боя? В чистом мундире, точнее в запыленном, но в сравнении с нынешним, чистым, конечно, деловитым, спокойным, неброским. И вот — пять минут и я не только не узнаю его, я его почти боюсь.

— Нормально всё? — услышал Ф. из-за спины вопрос Радожицкого.

Унтер ответил не сразу. Он словно оценил сперва состояние нормальности по шкале от «никак-нет-вашбродь» до «так-точно-вашбродь», неспешно вытер рукавом лицо, ещё больше размазывая по нему грязь и только потом ответил:

— Никогда ещё так нормально не было.

Развернулся и пошёл куда-то, роняя на траву багряные капли.

— Кажется он ранен, — сказал Ф.

— Не смертельно, — ответил Радожицкий.

— Не смертельно, — согласился Ф.

Он поискал глазами того солдата, что получил пулю в кишки в начале стычки и обнаружил его лежащим без дыхания у обочины.

— Может и к лучшему, — вдруг подумал Ф. и удивился сам своему равнодушию, — все одно живого бы не донесли, а тащить бы пришлось, а у нас и без того половина поранены. Нам самим бы вернуться ещё.

Он повернулся к Радожицкому.

— Хорошо сработали, Илья. Давай, догоняй своих, мы орудия заклепаем и следом. Только раненных моих возьмите.

— Мы возьмём, Саша, — кивнул Радожицкий. Вот только твоих здесь осталось трое и ранены все.

— Тогда один справлюсь, — пожал плечами Ф. Он понимал, что допускает сейчас ошибку и нужно бы попросить кого-то себе в подмогу, но только что допустив уже одну оплошность, не посчитав после боя потери, хотел показать, что способен контролировать ситуацию.

Радожицкий кивнул и пошел организовывать ретираду. Ф. же побежал к пушкам, намереваясь закончить с ними побыстрее и нагнать отряд. С орудиями у него все вышло споро. Молоток и гвозди без шляпок лежали в загодя оставленной у лафета сумке и заклепать отверстия пальников было делом двух минут и дюжины ударов. Выведя из строя орудия Ф. собрался уже догонять своих, но вдруг вспомнил о брошенном в бою пистолете — отличном непарном Лепаже. Оставлять его кому бы-то ни было Ф. не собирался. Он выругался по-итальянски и пошел в сторону дороги.

Пистолет нашелся почти сразу. Лежал себе в пыли дожидаясь хозяина. Ф. подобрал его, сунул за пояс и вдруг услышал приближающийся перестук копыт.

Надо было бежать, затаиться в кустах подальше от позиции, переждать, но то ли азарт боя еще не выветрился из головы, то ли хотелось Ф. стать тем самым чертовым русским, о котором доложат Бонопарту, и потому засыпал лейтенант Ф. в ствол пистолета порох, закатил пулю, надежно утрамбовал ее шомполом и с улыбкой зашагал навстречу приближающимся кавалеристам.

Униформа рядового Александрийского гусарского полка образца 1812 года:

Гусары вылетели из-за поворота так, как и полагалось вылетать из-за поворота летучим эскадронам бессмертных александрийских гусар — пики наперевес, сабли, вырванные из ножен, ловят блики неяркого июльского солнца, чёрные с белой отделкой венгерки развеваются за плечами, пыль из-под копыт и ура в пятьдесят глоток. Ежели б с таким налётом александрийцы ударили по французским егерям — смели бы и ходу не замедлили. Да вот только сейчас вместо ощетинившейся штыками роты стоял одинокий офицер-артиллерист, подняв от греха подальше руки. Пистолета, правда, не выпустив. А авангардная рота, посеченная ядрами, поколотая штыками в яростной рукопашной, вся лежала за его спиной.

— Ты кто, чертов сын??? — гусарский майор, видимо командир эскадрона, никак не мог успокоить разгоряченную кобылу и все кружил перед Ф, словно рисуясь.

— Лейтенант Ф. 11-я полевая бригада, — представился Ф.

— И что, этих ты один положил? — офицер мотнул головой, указывая на место недавней сшибки.

— Никак нет, — Ф. опустил наконец руки и, отщелкнув курок пистолета, убрал лепаж за пояс, — с Радожицким.

И так уж видимо совпало, что после этого ответа соловая кобыла почуяла наконец, впивающийся в зубы мундштук и замерла. Замер на секунду и майор.

— Из офицеров были мы с Радожицким, — уточнил Ф. и солдат две дюжины. Ударили из единорогов и холодным ружьем докончили.

Он не стал вдаваться в подробности. Сейчас, когда он уже не бежал, с обнаженной шпагой навстречу французским пулям и не шагал бездумно, готовый в одиночку принять бой с, оказавшимся, по счастью, нашим, кавалеристским эскадроном, напала на него жуткая усталость. Видимо тень смерти, которую он успел уже определить, как неминуемую, все же зацепила его. И сейчас все, что хотелось артиллерии лейтенанту Александру Самойловичу Ф. это чтоб его оставили одного, чтоб никаких распросов, никаких — ни наших ни французских — гусар, чтоб только идти по дороге, догоняя своих, а потом сидеть у бивачного костра и, не слушая надоевших уже разговоров о ходе кампании, о состоянии войск и предателе Барклае, греть в ладонях медную кружку с водкой.

Догонять своих пешком гусары ему, конечно, не позволили. Выделили запасную лошадь и велели не отставать. В другой раз, Ф. бы такому недоверию оскорбился, но на сей раз он молча устроился в седле и не отставал.

II
С летучим гусарским эскадроном Ф. промотался два дня. Немудрено, что когда он вернулся, наконец, в бригаду сослуживцы успели уже и выпить по чарке за упокой и поделить промеж себя немудреный его скарб. Вещи, конечно ему вернули, жаль только что письма от Ольги по единодушному решению были торжественно сожжены в костре. Хотя как жаль? Письма Ольги Ф. хранил скорее по привычке. Потому что письма жен не принято рвать на пыжи даже если и перечитывать их ты не собираешься да и отвечал на них коротко на страницу-полторы, выдавая нежелание сочинять что-то за занятость по службе и походные тяготы. Так что сгорели письма и сгорели. Может и к лучшему. Не перечитывать же обычные женские сентиментальные глупости. Живы будем — еще напишет.
На секунду Ф. задумался, а не написать ли Ольге о своем приключении, но сразу представил изукрашенное вензелями, написанное на безупречном французском ее ответное письмо. Как переживает, как скучает, чтоб берег себя и все такое. Потом представил, что ему придется отвечать, искать слова, обещать впредь в пекло не лезть… Нет, лучше уж ничего не писать вовсе.
И ведь нельзя сказать, чтоб Александр Самойлович супругу свою не любил. Любил еще как. Самые обстоятельства их женитьбы не позволяли в этом факте усомниться. Но любил он умел лишь вблизи, глаза в глаза. В стремительных турах венского вальса или мазурки и в жарких — с криками и следами от укусов на плечах, а порой и на лице — ночными баталиями. А сейчас за семь сотен верст… Наверное все равно любил. Но на первый план лезли уже другие мысли, совершенно оттесняя думы амурные. Например… Например шпага. Ф. вытянул из ножен клинок и в неровном свете посмотрел на зазубрины на лезвии. Плюнул на оселок и начал править заточку , фальшиво насвистывая тарантеллу.
Казалось, что он совершенно погрузился в свое занятие, но нет. Он слышал и разговоры у костра, и как распекает своих канониров за пропавший банник лейтенант из первой батареи и, конечно же шаги за спиной.
Он не стал оборачиваться. Лишь сжал крепче эфес и приготовился в случае чего рубануть приближающегося по ногам, ежели тот подойдет ближе, чем положено подходить hombres buenos — добрым людям в военное время. Рубить не пришлось.
— Разрешите обратиться, ваше благородие, — раздался за спиной негромкий голос. Негромкий и какой-то… Безразличный что ли? Как будто не было спрашивающему дела, выслушают его или лесом пошлют. И опыт немногих, но прожитых бурно, лет подсказывал Ф., что к вопросам в такой тональности задаваемым стоит относиться с максимальным вниманием. Шпага нырнула в ножны, Ф. размял шею и нарочито неспешно обернулся.
— Обращайся.
В четырех шагах от него стоял прапорщик саперного батальона, в котором Ф. не признал, а скорее верно предположил знакомца по давешней стычке на лесной дороге.
— Господин лейтенант , возьмите меня к себе в батарею.

Ф. сперва было хотел возмутиться — просьба звучала не просто не по уставу, а как-то вопиюще не по уставу, не по уставу демонстративно, но… вся эта чертова кампания шла не так как в академии (?) учили. Чтоб русские войска отступали вглубь страны? Два века такого не случалось. Да, ровно два века. А унтер этот… В иное время за тот бой ему б Георгия повесили. Так что право быть выслушанным он точно заслужил.

— Присаживайся. — Ф. провел еще раз камнем по клинку и
положил оружие на колени, — и что тебе в саперах не сидится?

Прапорщик принял приглашение и, придержав ножны сел напротив лейтенанта.

— Нет здесь никаких саперов, ваше благородие. Ни саперов, ни пионеров. Один я. Отстал.

— Беда. Как отстал-то?

— Мост меня отправили взорвать. А пороха дали — курам на смех. Мост добрый был. Опору только опалило чуть. Ну я и решил, что раз так — надо жечь. Свалил пару сосенок затащил на настил, запалил…

— Сжег?

— Если бы. Так, настил обгорел чуть. Может и занялось бы, да французы подоспели — сходу потушили. Вода-то, вот она…

Прапорщик замолчал. Потом сжал до хруста кулак и выговариваясь словно как на исповеди продолжил.

Я ваще благородие, себе одного простить не могу. Ежели б я с этим порохом дурацким не возился, а сразу бы поджег, то не потушили бы мост басурмане. Ей богу не потушили. А так они разобрали тут же сарай какой-то, досками пролет настелили и марш вперед. А я перелесками вслед за армией. Свою часть не догнал, а может перегнал, сейчас как поймёшь. Прибился к артиллеристам вот, им руки завсегда нужны. Где-то по лагерю помочь, где-то ещё что… Тут ведь какое дело… Прапорщик — он и офицерам не ровня и солдатам не брат. Вот и мыкаюсь.

— Понятно. Давно прапорщиком пожаловали?
— За Польшу.
-Ясно. Вопрос такой: вот возьму я тебя в батарею, положим. А ведь ты не бомбардир — в нашем деле не понимаешь. Выучишься?
-Дело нехитрое.
— Вообще-то хитрое, баллистика, математика…
— Так это у вас, командиров. А уж ядро в пушку закатить — дело обычное.
— Так это ж не для офицера работа.