Если бы 31 октября ____ года подпоручик Лайкэри получил в грудь не аккуратную пистолетную пулю, а полновесный заряд картечи из полицейского дробовика, что не скупились на свинец в тот день,  вряд ли оставшиеся от лежащего во внутреннем кармане плаща блокнота ошметки заинтересовали бы вымотавшегося за тяжелую смену  паталогоанатома в морге полицейского управления. И остался бы подпоручик автором двух десятков очерков о развеселой команде ударного аэростата князя Карно, сменяющих друг-друга набегах и побегах, охоте за имперскими бомбардировщиками и торговыми танкерами et cetera.
А так патологоанатом отставил в сторону свой костыль, с внезапным интересом посмотрел на пробитую ровно посередине обложку найденной тетради и, приподняв брови, показал на лежащее на столе тело ассистенту, уже собирающемуся начать хоть и бессмысленное в данном случае, но положенное по правилам вскрытие.
— Знаешь, кто это? — и, не дожидаясь ответа, показал тетрадь, — Райд Лайкэри.
— Ого! И как его занесло на площадь Сен-Валери?
— Не знаю, — патологоанатом попытался аккуратно разделить слипшиеся от крови листы, но не добился успеха, — оформи тут всё как положено, а я позаимствую у криминалистов какой-нибудь химии. Может, и узнаем как.
11.10._____г.
Грустнее всего было оставлять самолет. Истребитель, которому ты дал имя, который знал до последней заклепки, под крылом которого ты ночевал, укрывшись шинелью и, наблюдая, как созвездия проплывают мимо тебя, чудом не цепляясь своими поясами, луками, клешнями и трезубцами за чуть провисающие леера ограждения, на котором заходил в хвост шестимоторным громадам стратегических «Могильщиков» и в лоб стремительным «эльбиэсам» береговой авиации. На котором один за другим нарисовал по трафарету шесть шевронов за сбитые и лавровый венок аса, вокруг форменной фуражки — это уже от руки и криво.
Нет, я не сомневался в том, что самолет попадет в хорошие руки — других рук на «Некрологисте» не было, но сам факт того, что ручку управления «Единственной» будут ласкать чужие пальцы, навязчиво раздражал. Впрочем, когда карабин вытяжного парашюта уже пристегнут, на размышления остается не так уж много времени. Я глубоко вдохнул и сделал шаг в темноту. Потом были три секунды свободного полета, хлопок купола, рывок, минута между небом сверху и невидимой землей внизу, запутавшийся в кронах купол, перерезанные стропы и долгие поиски прыгнувшего на полминуты раньше Родимцева.
Который, надо признаться, в результате нашел меня первым.
— Ну что, добро пожаловать на землю? — на его лице царапины от неудачного приземления, у десантной деннисоновской куртки, выпрошенной у абордажников Грановски, разорван рукав, но он все равно улыбается.
— Куда теперь? — спрашиваю я.
Он машет рукой, указывая направление. Ему видней, компас и карта у него. Хотя я и не уверен, что они ему нужны. Он моряк, с него станется определить азимут по звездам. Несомненно, мы выйдем в результате плюс-минус десять километров куда надо. Тем более, что я не уверен, что он на сто процентов знает, куда именно нам надо попасть.
— А что там? — спрашиваю я для порядка
— Столица. Революцию всегда надо начинать в столице. Если её начинать в провинции, то она называется мятежом и естественно проваливается.
— Может наоборот? Проваливается и потому считается мятежом?
— Ты что, лингвист? — Родимцев шагает по еле различимой в темноте тропе и потому разговаривает со мной не оборачиваясь.
— Да, лингвист, — вру я, хотя доля правды в моих словах и присутствует.
— А я революционер. И буду благодарен, если ты не станешь спорить со мной по вопросам революции.
Вообще-то он не прав. Но спорить с ним о революции мне действительно не по чину. Четыре года назад он едва не утопил в крови Директорию Архипелага, наглядно демонстрируя её несостоятельность в вопросах обеспечения собственной безопасности. Впрочем, гвардия все же удержала столицу в баррикадных боях, а спешно переброшенный со спорных территорий под Пешевуром 4-й бронебатальон довершил разгром. Многие думали, что Родимцев еще вернется на Архипелаг, но нет. Момент был упущен и вторая попытка стала бы самоубийственной. Через Энголлу и Талли Родимцев ушел в Империю. Строить здесь новый мир. Правда, из инструментов у него имелись только полуавтоматический пистолет с роговыми накладками на рукояти, маниакальная упертость и,, полтонны шимозы то ли похищенные, то ли купленные на одном из армейских складов.
— Сколько до Столицы? — спрашиваю я, чтобы сменить тему разговора.
Родимцев только пожимает плечами. Дальше идем молча. Я еле слышно насвистываю песенку, чтобы побесить своего спутника. Он, вероятно, бесится, но виду не подает. Полагаю, чтобы побесить меня. Через пять миль останавливается и смотрит на часы, подсвечивая циферблат зажигалкой.
— Скоро рассвет.
Он произносит это с такой интонацией, как будто не констатирует факт, а изрекает некое откровение.
— Ага, — отвечаю я ему, демонстративно зевая.
Я так и не понял, зачем надо было передвигаться по ночам, изображая из себя головорезов из глубинной разведки морской пехоты. Полагаю, мой спутник имеет на то причины и не удивлюсь, если вся это показуха была организована только для того, чтобы продемонстрировать мне, что мы на невидимой войне и ситуация серьезная. Я, кстати, не спорю, что она серьезная — со свободных аэростатов спускаться на землю иначе как в составе десанта крайне нежелательно, но и говорить о войне все же рано. А еще я впервые задумался о том, зачем я вообще пошел с капитан-лейтенантом Родимцевым (который, кстати, такой же капитан-лейтенант, как я подпоручик).
Когда он мне только предложил положить конец самодержавию, да-да, он именно так и сказал, привалившись плечом к орудийной башне правого борта: «Райд, как ты смотришь на то, чтобы положить конец самодержавию», он показался мне человеком, который может это сделать. Наверное из-за белого как снег кителя и героического, как на вербовочном плакате, лица. А вот теперь я точно знаю, что у него нет ни программы, ни идей, ни катехизиса. Только уверенность, что если возникнет революционная ситуация с верхами, которые не могут, низами, которые не хотят и сопутствующей нуждой простого народа, то переворот неизбежен. И что собственно устраивать переворот, писать тезисы и заниматься прочей скучной работой должны, если не специально обученные люди (ходили слухи, что таких готовят на Энголле, но про энголльские дела вечно ходят самые различные слухи), то как минимум люди склонные к риторике и скучной организационной работе. Свою же роль Родимцев видел как раз в создании революционной ситуации. Или подгонки статуса кво под её признаки.
Так вот, возвращаясь к вопросу о том, что я рядом с ним делаю. Я наблюдаю, как он пытается завалить колосса. Который, хоть и стоит, как уверяет Родимцев, на глиняных ногах, но мельче от этого не становится. Ну и, конечно, сам я отношусь к существующему государственному строю с «симпатией» не меньшей, чем у большинства вольных авиаторов — три года воздушных боев, боев абордажных и боев обычных весьма этому способствовали. Так что, если вдруг моя помощь понадобится, то непричастным к краху Империи я не окажусь. Как-то так или почти так.
15.10.____
Столица. Я боялся, что мы и сюда будем пробираться под покровом ночи, скрывая лица широкополыми шляпами и замотавшись в плащи. Обошлось. В портовом пригороде мы купили у пропитого до состояния близкого к самовозгоранию боцмана два комплекта матросской формы и сейчас красовались в черных бушлатах, черных  клешах и вязанных шапочках (угадайте, какого цвета?). Родимцев вместе с новой одеждой в нагрузку приобрел еще фартовую походку вразвалочку, немного наигранную, как мне показалось на первый взгляд, но в целом почти неотличимую от походки большинства обитателей района.
— Легенда такая, — шепотом объяснял мне Родимцев попивая дрянной лагер в портовом кабаке с, несомненно, дрянной репутацией, — мы с тралфлота. Я простой матрос, ты в прошлом разжалованный мичман из ВМФ, сейчас, — он поглядел на мои руки, огрубевшие от впитавшегося навсегда масла — моторист. Отдыхаем, ждем подходящего судна. Раньше ходили (запомни: «ходили», а не «плавали») на «Счастливчике Джеке». Он ушел только вчера, и, как говорят, вернется не раньше, чем через месяц. Ведем себя, как моряки — напиваемся, цепляем баб, морально разлагаемся. Я при этом умудряюсь заниматься делом.
— А я?
— Не мешаешься под ногами.
Такое отношение расстраивает, но не сильно. Я еще никогда не был в Столице и рад возможности просто погулять по городу.
В гостиницу возвращаюсь только к вечеру.
Родимцев сидит за столом и что-то негромко обсуждает с господином в дорогом костюме, нервно крутящем в пальцах монокль в золотой оправе. Левую руку господин держит в кармане пиджака, и я готов поставить полновесный золотой дублон против фальшивого сентаво, что потный указательный палец его сейчас дрожит на спусковом крючке «компакта» или скорее «велодога». Родимцев напротив выглядит совершенно расслабленным, но я знаю, что он уже просчитал как в случае чего проломит собеседнику голову пепельницей.
— Добрый день, джентльмены! — здороваюсь я, держа руки на виду, — не помешаю?
— Садись, Райд, — толкает мне стул Родимцев, — разрешите вас представить, Райд — это барон Эн, председатель комитета спасения Родины. Барон, это Райд Лайкэри.
— Писатель? — морщит нос барон.
— Специалист по диверсиям — как ни в чем не бывало врет Родимцев.
— Простите великодушно, не знал — барон убирает в карман монокль и трясет мне руку. Я присаживаюсь за стол, медленно вынимаю из подмышечной кобуры укороченный «Правдоискатель» и кладу перед собой, укоризненно глядя на господина параноика. Он с неохотой вынимает из кармана «компакт», ставит на полувзвод и с видимой неохотой бросает на стол. Через секунду к лежащему на столе оружию присоединяется тяжелый «Бохард» Родимцева.
— Райд как никто умеет разрядить обстановку, — констатирует мой товарищ. Он закуривает папиросу и совершенно естественным движением пододвигает пепельницу поближе к себе.
— Итак ввожу вас в курс дела, — барон так и не заметил кардинального изменения баланса, — Комитет объединяет значительное число людей, недовольных нынешней властью. Предпринимателей, офицеров, даже чиновников.
— Значительное число это сколько? — уточняет Родимцев.
— Достаточное, для того, чтобы внезапной атакой взять императорский дворец.
— Радует, что вы не собираетесь выйти на площадь, и скандировать «долой самодержавие». Позвольте полюбопытствовать, что у вас с оружием?
— Две сотни магазинных винтовок, шесть пулеметов. Гранаты, револьверы.
— Неплохо, — кивает Родимцев, — не бог весть что, но, если добавить мою взрывчатку, то задел есть.
— Более чем, — заверяет гость и разворачивает план города. Вырванный небрежно листок из путеводителя, с рядом пометок от руки. Я, признаюсь, ожидал большего.
Вот так, — склоняется над картой барон, — грузовики с нашими бойцами подъезжают ко дворцу через Крепостной мост, вы взрываете ворота, мы штурмуем дворец.
И смотрит на нас с гордостью военного гения.
— План говно, — констатирует Родимцев.
Я бы назвал это авантюрой, но мой товарищ более прям в формулировках.
— План говно, — повторяет он, — если вы не возьмете дворец за десять (край — пятнадцать) минут, то в спину ударит гвардия. От казарм до дворца меньше мили, им даже грузиться на транспорт не придется. Или гвардия за нас?
— Нет.
— Я так и думал.
-То есть вы отказываетесь помочь нам? — гнет свою линию барон.
— Не отказываюсь. Но гибнуть во цвете лет в вашем бездарном мятеже? Увольте.
— У вас есть свой вариант?
— Нет. Но будет. Встретимся через неделю, барон.
Потом, когда барон ушел в расстроенных чувствах, едва не забыв на столе свой пистолетик, я задал вопрос, который так и вертелся у меня на языке.
— А абордажники с «Некрологиста»? Смогли бы они взять дворец за 10 минут?
— Угу. Эти — смогли бы. Дворцовая стража — легкая мишень. Но в таком деле нужно обойтись без их помощи.
— Почему?
— О! Видишь ли, Райд, наш анонимный барон ни черта не понимает в революциях. Максимум на что он способен — небольшой дворцовый переворот после которого он в лучшем случае вытащит из загашников написанную загодя дочерта прогрессивную конституции, а в худшем просто напялит на уши императорскую корону, оставив всех с носом. Революциями должны заниматься другие люди. И они сами должны заработать свой приз, а не получить его на блюдечке.
— Другие люди это мы?
— Нет. Просто толпа. Серая масса.
— Ты не любишь людей, — констатирую я.
Родимцев смеется.
— Когда серая масса багровеет от ярости, я ее просто обожаю.
17.10.________
Мы гуляем по городу. Родимцев то и дело сверяется с путеводителем, с выражением зачитывая мне целые абзацы, а я, слушая его вполуха, пялюсь по сторонам. Столица прекрасна. Она рассечена Верненом на две неравные части — Старый город и Новый. Надо заметить, что Новому городу уже больше семиста лет, в свете которых название смотрится несколько забавно. Через Вернен переброшены три моста, самый значимый из которых — Большой Верненский, построенный, как гласит путеводитель, на месте Малого Верненского 200 лет назад. Кстати, я бы не сказал, что мост такой старый — выглядит он вполне себе современно. Может потому, что в строительстве мостов сложно придумать что-то новое, а может, потому что уход за Большим Верненским мостом  вследствие его стратегического значения особый.
Прямой, как игольчатый штык, проспект Витторио, частью которого является мост, одним концом упирается в Императорский дворец в «старой» части города, а другим в площадь, где расположились казармы гвардии и Министерство безопасности. А если учесть, что все более или менее значимые учреждения Империи тоже приткнулись к красным линиям проспекта, то было бы удивительно, если бы на Большой линейный мост не нашлось бы краски. Впрочем, когда мы обошли старый форт в надежде хоть издали, через реку, увидеть аэродром, где базировались «Могильщики», выяснилось, что и другие мосты через Вернен — Крепостной и Капонирный (названный в честь снесенного за потерей актуальности капонира) — тоже отнюдь не разваливаются.
— Появились идеи? — спрашиваю я Родимцева, когда мы заходим уже на третий круг по старому городу.
— А то, — усмехается он.
22.10.____
В этот раз анонимный барон пришел не один. Он с изысканной беззастенчивостью дипломата проигнорировал скривившееся лицо Родимцева и пригласил своего за стол спутника . Не дожидаясь приглашения, вытащил из кармана револьвер и положил перед собой.
— В этом доме так принято, сержант, — пояснил он, перехватив взгляд товарища. Тот пожал плечами и, откинув полу плаща, продемонстрировал, что оружия при нем нет.
— Вы странный человек, — усмехнулся Родимцев, — в наш клуб не принято приходить без ствола или лучше двух.
— Да, господин барон рассказывал про здешний дресскод, — улыбается сержант, — но у меня нет причины убивать вас и, надеюсь, что вам также нет на то резонов? К чему бряцать оружием, без намерения применять?
Родимцев улыбается.
Искренне, открыто.
Но я видел однажды, как в форте Букло с такой же улыбкой он вогнал пушдаггер в глаз партнера по покеру.
Сержант этого, естественно, не знает и улыбается в ответ.
— Видите ли, — объясняет Родимцев элементарные вещи, — я видел много военных. Рядовых, офицеров, генералов, даже двух маршалов. И готов поспорить, что ваше настоящее звание не ниже майорского. Ведь так?
— Подполковник, — кивает головой «сержант».
— Подполковник Рикард Жастин — герой битвы за Пешавур, — окончательно раскрывает инкогнито своего спутника барон, — любимец солдат, кавалер…
— Довольно. Когда в революцию вписываются военные выше капитана и ниже бригадного генерала, то пиши пропало — с одной стороны они чувствуют себя достаточно важными для того чтобы слушать советы профессионалов, а с другой — не имеют значительной силы, чтобы получить реальное право голоса в существующем раскладе.
— Вы ошибаетесь, — вмешивается барон, — господин подполковник лишь представитель прогрессивного офицерства! Многие части на нашей стороне. В Столице и не только!
Родимцев уже не улыбается.
— Многие? Господа, кажется, наше сотрудничество подходит к концу. Вы сейчас считаете, что расклад в вашу пользу, но-де-факто ваш маленький переворот пахнет полноценной гражданской войной.
— Вам не нравится, что мы готовы к войне? А как же «всякая революция лишь тогда чего-то стоит, когда может защищаться»?
— О! Вы, господин барон, читали классиков! Видите ли, мой друг, революция это… как бы вам объяснить… Когда сражаются двое — это дуэль. Здесь все зависит от твоего мастерства, — он трет шрам над ухом, — а вот когда полагаешься на каких-то незнакомых тебе лично фигурантов — это афера. Да, если начнется полноценная заварушка, то лучше, если наших будет больше, чем ихних, но вот только большое число наших увеличивает саму вероятность заварушки.
— Поясните?
— Поясняю. Представьте, что будет, если завтра в город войдут мятежные части, поднявшие… кстати, какой у вас флаг?
— Мы не задумывались над этим.
Родимцев закатил глаза.
— Об этом надо задумываться в первую очередь! Лично я рекомендую красный или черный. Красный — яркий и веселый, зато черный можно обосновать в плане преемственности к нынешнему «черному по серебру». Ну и на обоих можно писать белой краской текущие лозунги. Но это я отвлекся. Итак, почему большое число наших вредно. Допустим, есть два-три полковника, которые в решительный момент вывели свои полки на площадь под наши знамена. Допустим, мы победили. Герои получают генеральские погоны, белых коней и сердца красавиц. Остальные завидуют и служат новому правительству, как служили старому. Оправдание такой измене весьма благородно и вы все его знаете: «Я служу не Правителю, а Родине!». А ну как будет у нас таких полковников пятнадцать? Всем генеральские чины давать? А должностей столько наберется? А положим, что наберется. Остальные разве не увидят, что теперь их карьеры окончательно зашли в тупик? Что им остается? Вспомнить о верности Императору и повернуть штыки против бывших коллег.
— Солдаты не станут…
— Станут! Еще как станут! Так станут, что пол-страны кровью зальют! А еще знаете какой парадокс есть? Вероятность нашего первоначального успеха от количества верных нам полковников не зависит. Потому как все полки на площади перед дворцом не собрать, не поместятся.
— А от чего тогда?
— От того, решится ли Император отдать приказ ударить по нам из пулеметов. Только от этого. Вы сейчас, конечно, начнете выдвигать сценарии без выхода на площадь, с ночными захватами складов и прочими синематографическими выходками, но я вам скажу так: единственный способ сохранить фактор внезапности — не давать информации о готовящемся перевороте не только солдатам, но и младшим офицерам. Вывести на площадь под любым предлогом, а там как понесется. Это классика вооруженного переворота. Двести лет назад опробованная.
— Удачно?
— Конечно, нет! По восставшим вдарили картечью так, что потом фасады от крови пришлось отмывать вплоть до четвертого этажа. И не перебивайте меня! Я как раз хотел рассказать, что будет если внезапности добиться не удастся.
— Нас арестуют и повесят, я знаю, — кивает Сержант.
— Черта с два. Вам перережут глотку и кинут в Вернен. И мученика из вас не выйдет.
— А это почему?
— Потому что вы чудовищно далеки от народа. На героя вы еще потянете, если, конечно в распахнутом мундире с карабином в руке да на острие атаки словите пулю, а мученика не выйдет. Скажут, «Что деется-то! Еще одного благородия уконтрапупили», вот и все мученичество.
— Зря вы так о народе, вы не местный и…
— Народ везде одинаков. Тупая и бессмысленная толпа, готовая пойти за любым, кто громче кричит и обещает пироги послаще.
— Я не хочу дискутировать с вами на эту тему.
— Премного благодарен. Это сэкономит нам время и позволит мне изложить план первого этапа восстания.
— Мы выслушали бы и про последующие этапы, — хмыкнул анонимный барон.
— Не выйдет. Во-первых, я специализируюсь только по начальной фазе, а во-вторых, после захвата дворца все решает везение и способность к блестящей импровизации. Вы уверяете, что народные массы на вашей стороне?
— В целом, да.
— Допустим. Проверить это утверждение все равно невозможно, поэтому примем его за истину. А исходя из нее получается, что дальше проблем у вас не будет. Займете дворец и сплошной парадиз и строительство чудесного нового мира. А эти отрасли мне совершенно незнакомы и совершенно чужды, надо признаться. Итак, план. Без участия на первом этапе военных частей.
Родимцев раскатал на столе карту и прижал концы парой граненных стаканов.
— Ключевых объектов не так уж и много. Дворец, как конечная цель нашей акции. Казармы гвардии, как цель, которую надо изолировать от дворца, мосты, как участки, которые легче всего блокировать.
— Или взорвать, — вставил подполковник Жастин.
— Верно, — одобрил Родимцев, — но, смотрите, взрывать все три моста нерационально. Большой Линейный взорвать придется, да. Если повезет, зацепим при этом гвардейцев, нет — черт бы с ними. Важно, что им придется идти другим маршрутом.
— Это даст около 20 минут времени. Или эти мосты тоже взорвем?
— Я думал об этом. Но нет. Смотрите, оба моста упираются в Старый Арсенальный замок. Если используем его, как опорный пункт, то гвардия не только упрется в него, как в стену, но и вообще может прекратить свое существование.
— Вы предлагаете захватить музей?
— А там сейчас музей? О, тогда ради сохранности экспонатов… Конечно, черт побери, я предлагаю его захватить! И сохранить жизнь куче ваших людей, заметьте. Господин подполковник?
— Да?
— Сколько, по-вашему, нужно людей, чтоб захватить Арсенал?
— Человек десять.
— Значит, будет тридцать. Их задача — войти в Арсенал, нейтрализовать охрану, занять оборону на восточной стене. Сколько для этого нужно пулеметов?
— Четыре.
— Не жадничайте, трех достаточно. По одному на мост, плюс один в резерве. Нам же еще дворец как-то брать. Теперь о дворце. Нам нужны грузовики, чтобы сразу после падения Арсенала основная ударная группа выдвинулась к дворцу от портовых складов. Колонна проходит через Крепостной мост, выходит на Дворцовую площадь и штурмует дворец.
— Звучит неплохо. Может, нам бронировать машины? Возможность есть.
— Ни в коем случае, барон. Во-первых, бронированный грузовик — это преждевременная тревога, а, во-вторых, в решительный момент будет проблематично выгнать людей из-под брони в атаку. Единственно, может, стоит усилить у одного из грузовиков бампер. Если удастся выбить ворота — это даст некоторое преимущество.
— А где будете вы?
— Боитесь, что отсижусь в тепле? Я не для этого сюда приехал. Сперва мы с подпоручиком рванем мост, а потом выдвинемся на перекресток со Второй Бастионной. Оттуда видно и Дворец, и Арсенал. На этом этапе от нас двоих уже ничего не должно зависеть, поэтому куда дальше — решим на месте. Собственно, вот канва операции. Детали, полагаю, вы сами проработаете. Единственно, я хотел бы с ними потом ознакомиться.
— А с датой что решим?
— А что с ней решать? Тут все равно никогда ничего не происходит, какую не выбери — все едино. Давайте через две недели.
— Договорились.
Надо признаться, меня разочаровал этот военный совет. Так буднично, без споров, поставили свои жизни на карту, судьбу государства вроде бы меняем, но без души как-то. Ну, в общем то, это и называется профессиональным подходом. А все равно ощущение неприятное.
Потом я пообедал и пошел в город. Просто гулять.
30.10._____ (ночь)
Стук в дверь посреди ночи вырвал меня из сна. Где-то в темноте мелькнул уже черной тенью Родимцев, холодно лязгнул рычажный затвор «Борхарда», а я все не мог спросонья нашарить «Правдоискатель» под подушкой.
— Откройте, это я!
— Барон?
— Да! Да! Да! У нас ЧП!
— У вас ЧП — это вариант нормы, — фыркнул Родимцев и отодвинул засов.
В прихожей загорелся свет, и в комнату, не снимая пальто, вошел барон.
— В Талли не дождались нас. Три часа назад они начали мятеж. У нас все готово, чтобы утром поддержать их здесь.
— Вы уверены, что всё?
— Ну, или почти всё. Люди готовы, техника есть, оружие, патроны. Нужно только…
— Нужно успокоиться. И ничего не предпринимать.
— ???
— Талли — это те хронические сепаратисты, которые тысячу лет стонут под игом и периодически взрывают бомбы в полицейских участках, так?
— Не время сейчас осуждать их методы! Их патриотизм…
— Не стоит и выеденного яйца! Вот вы, барон! Вы патриот?
— Да!
— И господин подполковник и три сотни ваших людей тоже патриоты! И вот что я скажу. Я более чем уверен, что и Император, и глава Особой службы, задай им такой вопрос, ответят утвердительно. Поэтому давайте вынесем патриотизм за скобки и решим, что таллийцы сейчас поставили на уши все лоялистские силы и, если они расчитывали, что мы врубимся в их (да-да в их, не в нашу) драку, то лишь для решения своих местечковых проблем. Справятся без нас.
— Справятся?
— Нет, конечно. Но и это без нас. У нас есть дата, и дергаться мы не будем.
— Знаете, Родимцев, — барон посмотрел на моего товарища как-то особенно проникновенно, — а ведь там гибнут наши друзья.
— Сочувствую вашим друзьям, — Родимцев сунул в банку с водой кипятильник и протянул барону пока пустую чашку, — но они поставили под удар всю нашу затею и, если теперь их убивают, то поделом — плакать не буду.
Барон, приготовившись выдать гневную отповедь, бросил чашку на стол, но в тот же момент снова раздался стук в дверь.
— Райд, открой нашему героическому подполковнику, — бросил мне Родимцев, — что ж вы вместе не пришли? Мне ж теперь еще раз то же самое объяснять!
— Не понадобится. Я сам.
Барон повернул голову к вошедшему в комнату Рикарду Жастину.
— Господин Родимцев заявляет, что поддерживать таллийское восстание не в наших интересах.
Подполковник застыл от изумления. Это было то еще зрелище. В офицерском мундире мы его еще не видели, и, право, тут было на что полюбоваться. Он походил на одного из тех блистательных генералов из военной галереи Арсенального музея, в котором мы с Родимцевым вчера проводили рекогносцировку — только еще блистательней. Молодой, подтянутый, грудь позолочена орденами. Да, не удивительно, что он любимец солдат. Плох солдат, который не хочет стать таким подполковником.
— Значит, мы оставим таллийцев на произвол судьбы?
— Если вкратце, то да, — подтвердил Родимцев.
— Тогда я не с вами. Утром я поднимаю полк, и будь что будет…
Он еще долго говорил. О солдатском долге, о порядочности и о чести. О чистых руках, о предательстве, потом еще раз о солдатском долге. Его боевые ордена сверкали при неярком свете электрической лампы, и мы трое смотрели на него и понимали всю его правоту. А потом Родимцев встал из-за стола и дважды ударил подполковника Рикарда Жастина в шею пушдаггером.
— Вот так, — он вытер клинок газетой и взглянул на нас, — я уже говорил, что полковники противопоказаны для революции. Это — лишнее подтверждение. От вас, барон, мне нужна помощь с телом. Придумаете что-нибудь?
— Я… Я… Что вы наделали, Родимцев, его же хватятся! Это…
— Кому он нужен сейчас, когда пойдет такое, что хоть целый батальон пропадет — всем наплевать будет. Закатываем в ковер, и я жду уборщиков. Или я сам могу вынести его перед рассветом и на перекрестке бросить, но это будет уж слишком по-книжному.
—«И кровь нейдет из треугольной ранки» — процитировал я трагедию, на которую намекал мой товарищ.
— Вот именно, Райд в этом разбирается. Ну что, поможете?
— Помогу.
— Кстати, можете снять его ордена, если хотите. Потом в музей революции поместите.
— Дожить бы.
— До революции точно доживем, а там как уж фишка ляжет.

***
И тут-то мы и услышали это. Сперва мелко зазвенели оконные стекла. Потом на полке задрожала посуда, и, наконец, ровный нарастающий гул наполнил нашу комнату. На мгновение мне показалось, что вот оно — возмездие. Что сейчас лежащий на полу покойник медленно поднимется и взглянет на Родимцева единственным глазом, на который никто из нас не удосужился положить чертов полудублон.
Нет, покойный, конечно, не встал — такое бывает только в детских страшилках. Но тут внезапно посеревший барон дал гораздо более страшное объяснение явлению.
— Это взлетают «Могильщики». Талли будет уничтожен.
А потом Родимцев взглянул на человека, которого три минуты назад убил и тихо произнес:
— Да. Поторопился я, пожалуй.
На часах было четыре утра.

30.10.______ (день)
Бомбардировщики садились и взлетали еще два раза. Возвращаясь, они кружили над городом, ожидая, когда освободится полоса, и я, высунувшись из окна, смотрел на проносящиеся в паре десятков метров над крышами машины, чьи немногочисленные уязвимые места я знал наперечет и даже пару раз ловил в перекрестье авиационного прицела. Я считал возвращающиеся самолеты и с горечью осознавал, что потерь эскадра не понесла. Отвечать на удар Талли было нечем. Только один бомбер вернулся из последнего налета с повреждениями — разорванной удачной очередью плоскостью и сорванным капотом одного из двигателей — явно работа истребителя. Любой летчик знает — сбить даже одиночный «Могильщик», ощетинившийся во все стороны пулеметами и автоматическими пушками — задача не из легких, а уж если они идут в плотном строю, то почти невозможная. Тем не менее, кто-то «Могильщиков» атаковал. И тут уже не важно, успешно или нет. Главное, что за Талли будут мстить. И, может быть, совсем скоро бомбы посыплются уже на Столицу. И дело не в их затянувшейся борьбе за независимость, про которую разве что анекдоты не сочиняют, нет. Дело в том, что в Талли любой авиатор вне зависимости от герба мог расчитывать на заправку, пополнение боезапаса и, если надо-то и на ремонт. И как это будет выглядеть, если на удар не будет отвечено ударом? Вольные авиаторы не любят откладывать такие решения надолго, и я удивлюсь, если прямо сейчас, врубив двигатели на полную мощность, не раздвигает облака, направляясь к Столице, десяток-другой ударных дирижаблей, раскрашенных вопреки всем представлениям о маскировке в яркие гербовые цвета. И среди них алый с серебром «Некрологист» князя Рудольфо Карно, где моя «Единственная» получила уже, должно быть, нового пилота. Я немного завидовал ему. Не потому, что он скоро будет бомбить город, посреди которого я нахожусь, а потому что все его сомнения, тревожные мысли и прочая шелуха в его мозгу уже раздавлены весом приказа, и на губах у него ни с чем не сравнимое послевкусие той самой рюмки коньяка, которую наверху суеверно называют крайней.
Впрочем, коньяк есть и здесь. Вспомнив об этом, я достал из буфета пузатую бутылку и отпил прямо из горла.
Нет. Совсем не то.
А к полудню в небо над Столицей, окруженный, словно роем навозных мух, истребителями палубной эскадрильи, вполз «Воздающий».
— Следовало этого ожидать, — покачал головой Родимцев — Без князя Дикона этот день не мог обойтись.
Капитан Френсис Дикон был объектом лютой ненависти любого вольного авиатора — от командира дирижабля до последнего тралмейстера. Ренегат, чей переход с одной стороны на другую не мог объяснить никто. Человек еще вчера, вываливал бомбы на имперские авиазаводы, а сегодня вдруг берет на абордаж аэростаты своих товарищей по набегам или срывает тщательно спланированные налеты, что не так уж сложно сделать, обладая самым мощным на данный момент аэростатом в мире. Антогонист.
В то же время, именно князь Дикон способствовал росту  симпатий к вольным авиаторам в обществе — в ту пору, когда они играли в одни ворота, трудно было воспринимать их иначе, чем маргинальных налетчиков и парий, но стоило появиться достойному противнику, как новости враз стали значительно интереснее и все чаще фотографии дирижаблей и их капитанов стали появляться на первых страницах иллюстрированных журналов. Да и букмекерские конторы оперативно среагировали на новые веяния и с охотой принимали ставки на исход воздушных сражений. Чаще всего, кстати, спорили о том, кого следующего сожжет «Воздающий», выбирая по сути самого безбашенного капитана, способного бросить вызов фавориту.
Должно быть, многие в этот день смотрели в подзорные трубы и бинокли на горизонт, с нетерпением ожидая, кто первым придет на заклание.
***
Первым пришел «Серебряный ястреб». Вторым, пристроившись к «Ястребу» в левом эшелоне (чуть позади и левее) — «Некрологист».
Присвистнул Родимцев, я и сам смотрел на эту пару, не веря глазам. У полковника Хобарта Кобе, командира «Ястреба», и князя Карно список личных счетов растянулся бы не на одну страницу, и увидеть их в едином строю было более чем удивительно. Но ненависть к Френсису Дикону, как оказалось, способна переводить все другие ненависти в разряд мелких антипатий.
С взлетных палуб «Некрологиста» и «Ястреба» взлетали один за другим истребители, приводившие в ужас своих наземных коллег, чья более низкая посадочная скорость ограничивала соответственно и скорость максимальную, делая их легкой мишенью.
Собственно, лезть в драку имперские истребители и не подумали. Вместо этого, готовые прикрыть базу огнем, над аэродромом встали в оборонительную карусель несколько «Могильщиков», которые в радиусе действия союзных зениток становились практически неуязвимыми.  Но, база сейчас никого не интересовала. Битва разгоралась вокруг «Воздающего», который, заложив максимально возможный для такой махины вираж, пытался подставить надвигающихся на него противников под продольный залп зенитной батареи правого борта. Истребители полосовали утренний воздух зелеными трассами пулеметных очередей, скупо отбрехивались от чересчур назойливой мелочи эрликоны аэростатов, но все это было вторично. Расходясь в стороны, «Ястреб» с «Некрологистом» начали обходить Френсиса Дикона, заставляя его или разделить свою огневую мощь, или сконцентрировать все внимание на ком-то одном.
Он выбрал более тяжеловооруженного «Ястреба».
И тем самым позволил «Некрологисту» подойти на дистанцию выстрела из гарпунных пушек.
Победа в артиллерийской дуэли требует хладнокровия и расчета от капитана. Исход же абордажного боя зависит от такого количества факторов, что уверенно предсказать его исход — задача нереальная. Да, можно поставить на лучшую абордажную команду, но когда на взлетную палубу высыпает весь экипаж от командира корабля до последнего механика, то в этой неразберихе, будь даже все твои абордажники дипломированными штурмнавигаторами, стопроцентно гарантированной победы не обеспечишь.
Есть и еще одна причина, по которой капитаны стремятся любой ценой избежать ближнего боя. Если в ходе боя один из аэростатов будет критически поврежден, то он потянет за собой вниз и победителя. Конечно, есть описанные во всех учебниках десять секунд на то, чтобы отстрелить штурмовые тросы (это еще, если повезло, и противник не гарпунил тебя в ответ), но оставшаяся на палубе вражеского корабля штурмовая группа при таком исходе обречена. Парашютов они не используют — лишний вес в бою, да и толк от парашюта есть только на палубе — стоит бою перейти во внутренние отсеки, и ты в братской могиле, где уже не важно, есть за спиной ранец или нет.
Но князь Карно послал куда подальше рациональные доводы и скомандовал абордаж. И сейчас лебедки, завывая электродвигателями, притягивали две махины одну к другой. Весь город, должно быть, задрал в небо головы. Реши мы сейчас взять дворец, провернули бы без единого выстрела. Если бы нашли со своей стороны людей, безразличных к воздушной битве, какой в их век уже не случится.
А через две минуты я увидел, как огненной гвоздикой взрыва разорвало борт «Воздающего». Как вспыхнула обшивка, и отлетели штурмовые тросы. И как полторы тысячи тонн пылающего ада рухнули на город.
— Твою мать… — мы смотрели на пылающее предместье, куда мчались, разгоняя гудками зевак, немногочисленные пожарные машины. И на «Ястреба», чей капитан — полковник Хобарт Кобе — тянул стремительно теряющий высоту корабль к морю.
А потом Родимцев впервые при мне закурил.
— Завтра здесь будет не продохнуть от дирижаблей. Надо выдвигаться с утра. Иначе под бомбами это будет не восстание, а черт знает что.
— Думаешь, с утра бомбить Столицу не станут?
— Бомбы мало кто с собой возит, сам знаешь. И я надеюсь, что они начнут договариваться о совместном налете. А это займет какое-то время. Так что, если с утра и сбросят десяток-другой бомб, большой беды не случится.

31.10._______ Утро.
Он ошибался. Ночью на город упала всего одна бомба. Вот только пятитонная бомба, сброшенная с аэростата класса «Горностай», и одна может натворить немало. Конкретно эта обрушила восточную половину Арсенального музея и разрушила Крепостной мост, похоронив вместе с ними наш превосходный еще недавно план.
***
— У меня люди в грузовиках! — истерил барон — Прикажете сказать им «Извините, давайте перенесем»?
— Переносить нельзя, — Родимцев взглянул исподлобья на барона и потушил в кофейной чашке сигарету, — нельзя. Быстро в порт и ведите колонну через Большой Линейный. А мы с Райдом закроем его за вами.
— Взорвете?
— Если бы. Я намеревался доставить взрывчатку ближе к сроку .
— А как тогда?
— Иногда люди надежнее, чем шимоза, дорогой барон. Езжайте. Через час мост будет закрыт. И вот еще. Вы там во дворце поторопитесь — мы с Райдом долго не продержимся.
Барон ушел. Родимцев закурил еще одну сигарету.
— Ну что, камрад, еще полчаса и наш черед. Инструкций я тебе дать не могу — просто делай, что сочтешь верным. Переживем этот день — с меня самый лучший коньяк, который смогу найти в этом гадюшнике.
— Ты о нашей гостинице?
— О городе. Да и о стране в целом.
Через полчаса мы навсегда покинули снятую комнату и направились на площадь Сен-Валери, где располагались казармы городской гвардии и зловещее Министерство безопасности, которое, как было видно из событий вчерашнего дня, со своей функцией не справлялось совершенно.
***
Мы влились в толпу то ли погорельцев, то ли просто беженцев, которые брели со своим жалким скарбом из обреченного города.
-То, что нужно, — хищно улыбнулся Родимцев — Давай вон к той телеге и начинаем.
— Думаешь, барон уже проехал?
— Вероятно. Связи нет. Мы не знаем там ли барон, зато в телефоны в городе не работают, и они, — Родимцев махнул рукой куда-то в сторону казарм, — тоже не узнают о штурме дворца, пока не получат радиограмму, а это дело небыстрое, пока отправишь, пока примешь… Ладно, я пошел. Эй, дядя, пусти-ка на свой шарабан!
Дядя хотел было что-то возразить, но я взял его за локоть и, не вынимая пистолет из кармана, упер ствол в бок.
— Не дергайтесь, пожалуйста. Он сейчас речь только скажет, получите свою повозку назад и отправитесь, куда нужно.
Я, конечно, врал, но в масштабах событий ложь была не такой уж и большой.
А Родимцев уже лез на телегу.
Он стянул с головы вязаную шапку и пришедшийся кстати порыв ветра разметал волосы на его голове.
— Сограждане! — он убедился, что в рокоте толпы никто не обращает на него внимания и, достав из кармана пистолет, дважды выстрелил в воздух.
Это подействовало. Внимание к себе он привлек.
— Друзья! Я обращаюсь к вам, чтобы высказать вслух то, о чем думает каждый второй из вас и просто не решается сказать об этом каждому первому! Сейчас, когда на нас падают бомбы, мы вынуждены бежать из города, но я не вижу здесь трусов! Любой бы отступил перед непреодолимой силой! Любой! Кроме тех, у кого была возможность защищаться, и кто пальцем не шевельнул, чтобы сделать это! И вы знаете, о ком я говорю!!!
Я бы поставил золотой дублон против фальшивого эскудо, что толпа понятия не имела, на кого катит бочку оратор, но крики «да!», «правильно!» и «позор!» прозвучавшие в ответ на риторический, по сути, вопрос, показали, что если кому-то и непонятен был основной посыл, то он предпочел своего невежества не демонстрировать.
— Да! — продолжал разогревать толпу Родимцев — Они сидят в своих уютных кабинетах и тратят наши налоги на свои секретные игры! Но не хочется ли вам спросить, как они могли допустить сегодняшнюю трагедию! Из-за их бездействия сгорели сотни домов! Погибли тысячи наших родных, друзей, близких! А завтра нам будут рассказывать о паре десятков раненых и небольшом пожаре в промзоне! Но поверим ли мы в эту ложь? Пусто тот, кто сегодня потерял друга, жену, родственника или ребенка поднимет руку! Это будет правдивее любой их статистики!
На этом заявлении я аж закашлялся от восторга. Это ж надо было так вывернуть! Неудивительно, что вверх потянулись сотни рук, подсчитывая по несколько раз одного погибшего, приписывая к погибшим тех, кого еще не успели отыскать в суматохе, а то и просто потянулись за компанию, да и ладно.
И тогда Родимцев, который в лучах осеннего солнца и собственного величия походил на статую то ли великого полководца, то ли античного героя, сделал эффектную паузу и сжал воздетую руку в кулак.
— Мы!!! Требуем!!! Справедливости!!! Мы!!! Требуем!!! Мести!!! К ответу предателей!!! Ура!!!
Толпа взревела в ответ.
Родимцев спрыгнул со своей трибуны в толпу.
— За мной!!! На площадь!!! — кричал он, вперед благоразумно не высовываясь, и шепотом мне, — Вот так, Райд, сейчас на площадь, а через нас гвардия так просто не пройдет.
— А по набережной и бульвару Сен-Реми?
— Не с их счастьем. Вперед, друзья!!! Смелее, граждане!!! Кто не с нами, тот трус и враг!!! Победа или смерть!!!
На этой ноте нас вынесло на площадь.
— Ну что ж, — Родимцев посмотрел на часы. — Сейчас они уже точно у дворца. Пора и нам. Давай к ограде — там подсадишь меня. Знаешь, за что я люблю вот такие площади, Райд?
— За гармоничное сочетание классической архитектуры и элементов конструктивизма? — прохрипел я цитату из путеводителя.
— За это тоже, конечно. А еще за брусчатку.
Где-то Родимцева узнавали и расступались, где-то мы прокладывали дорогу локтями, но через пару минут я подставил ладони и помог Родимцеву забраться на ограждение Министерства Безопасности. Он встал поустойчивее на двухметровом гранитном монолите и поднял руки к небу.
— Тихо!!!
Выдержал паузу и повторил:
— Тихо!!!
На площади понемногу установилась тишина. И стали слышны пулеметные очереди и хлопки винтовочных выстрелов где-то в паре миль от нас на той стороне Вернена — штурм императорского дворца был в разгаре.
— Слышите! Это палачи расстреливают наших братьев! Кровь за кровь! Смерть убийцам!
Толпа выла в ответ что-то неразборчивое, но, несомненно, идейно верное: об отмщении, убийствах и кровь за крови.
Одно из окон Министерства пробил первый камень. За ним последовал следующий, третий и через полминуты уже целый град булыжников обрушился на фасад самого зловещего учреждения в Империи.
***
В 13:37 мы не знали, что Императора уже подняли на штыки в собственном кабинете, что барон, чье настоящее имя было Тайс Лавердорн, в простреленной в двух местах солдатской шинели сорвал уже с фронтона дворца личный штандарт Императора и водрузил вместо него алый революционный флаг, что наш радист в дворцовом узле связи уже репитировал призыв к авиаторам отказаться от дальнейших бомбардировок.
В 13:37 Родимцев кивнул мне, на что я достал из кармана гранату и, выдернув кольцо терочного запала, бросил в ближайшее окно.
На этом заканчивается дневник подпоручика Райда Лайкэри. Бывшего летчика-испытателя на авиазаводе «ЭнДжи Авионикс», бывшего летчика-истребителя на ударном аэростате «Некрологист», писателя и революционера.