Пограничники и горцы.
(Военно-воздушная сказка)

Посвящается Р.К.

Айдид Камаль рвался к границе герцогства. И были у него на то весьма веские причины. Свой самолет – белую, как кобылье молоко, и быструю, как взмах сабли, “Диграси” – оставил он в полумиле от ворот ангара, откуда вывел нынешней ночью новенький моноплан, лоснящийся семью слоями дорогой краски цвета свежей артериальной крови. Он вытащил из-под колес чурбаки и медленно, опасаясь возможного скрипа, раздвинул широкие створки ворот, стараясь не наступить мягким яловым сапогом в лужу крови, вылившуюся из горла мальчишки-часового, распластанного едва ли не до позвоночника славным ударом хайберского ножа. Затем уперся могучим плечом в руль высоты и, кряхтя от напряжения, выкатил самолет наружу. Отошел на пятнадцать шагов, чтобы полюбоваться совершенными очертаниями, проверил для порядка, заправлены ли в пулеметы ленты, сдернул чехол с трубки Пито и, не имея времени на более тщательную предполетную проверку, полез в кабину.
Он пристроил поудобнее ранец с парашютом, пристегнулся четырьмя широкими ремнями к сиденью, открыл заслонки радиаторов, пошевелил ручку управления, опустил на глаза очки-консервы и, вознеся короткую молитву, повернул вентиль пневмопуска.
Уже в воздухе ему пришла в голову мысль заложить вираж и в пикировании обстрелять стоянку, где, укрытые маскировочными сетями, стояли ряды аэропланов 12-го ИАП Имперских ВВС. Но ни один из них не равен был алой, как артериальная кровь и горячей, как самум “Жуавьез”. Камаль услышал, как внизу завыла тревожная сирена, увидел, как заметались по военному городку вспыхивающие огоньки и, рассмеявшись в голос, направил послушную машину на восток-северо-восток. Через пятнадцать минут полета он нащупал взглядом характерный изгиб серебрящейся внизу Алагвады и, сбросив скорость, выпустил в небо зеленую ракету. И кружил потом над излучиной, наблюдая, как один за другим поднимаются в розовеющее утреннее небо десять тяжелых двухместных “Моронов”.

***

И в то время, как авиагруппа Айдида Камаля, построившись в левый эшелон, неслась к границе, а полковник NN – командир двенадцатого истребительного – в опустевшем ангаре метал громы и молнии, попеременно угрожая командиру аэродромной охраны трибуналом и немедленной казнью, в офицерской столовой, где традиционно проходили предполетные брифинги, сын полковника – командир второй (разведывательной) эскадрильи – раздавил в пепельнице папиросу, оглядел своих людей и мрачно выдал вводную:
— Господа, — произнес он, — Все вы знаете, что у нас угнан самолет. Это ЧП. И дело осложняется тем, что угнан был не какой-нибудь паршивый “Дюк”, а, проходящая в нашем полку войсковые испытания, “Жуавьез”. Если мы не вернем его, то покроем свои имена позором. Это помимо того, что с нами сделает трибунал. И мне нужны сейчас соображения по поводу того, где и как можно перехватить угонщика. Есть у кого-то из вас соображения, соколы Императора?
— Полагаю, я знаю угонщика, капитан, — вышел из строя сын штурмана полка, первый лейтенант Мохаммед Хан, — По повадкам это может быть только Камаль. И, если подумать, — в руках лейтенанта отточено сверкнул циркуль, — то вполне можно предугадать его маршрут.
Мохаммед Хан воткнул циркуль в расстеленную на столе карту и начал рассуждать вслух с мелодичным акцентом горца:
— В сумерках он минует Абазай. Для этого ему понадобится дозаправиться два раза, но в проблем с этим в этом районе не будет.
Сын полковника кивнул. Он знал о том, что симпатии свои местные жители держат при себе и любой, кто блеснет на солнце тяжелой золотой монетой, может рассчитывать на полный бак бензина, воду для радиатора и лепешки в дорогу.
— Потом он заложит маршрут так, чтобы дотянуть дотемна до плато Бонаир – там можно переночевать, не опасаясь, что на тебя наткнутся. Природный аэродром на десятки миль. Соль и песок. Даже кочевники туда не забредают. Но одна ночь посреди пустынного плато невеликая преграда для Камаля. На рассвете он пересечет плато и на последних литрах дотянет до форта Букло. Другого варианта для последней заправки у него нет. И если ты направишься в Букло на крейсерской скорости, то с учетом того, что ночевать ты можешь не в Бонаире, а, к примеру, в Корали, то с божьей помощью перехватишь его до входа в ущелье Джагей.
Но есть одна сложность, капитан. “Обсерверам” такой перелет не по силам.
Мохаммед Хан крутанул балеринкой циркуль, обозначая, докуда смогут дотянуть “Обсерверы”.
— Плевать, — Сын полковника нехорошо усмехнулся и посмотрел в глаза Хана, — “Райдеру” — по силам. Мы остановились на ущелье Джагей.
— Да, — кивнул Мохаммед Хан, — с ущельем Джагей все просто. Если не остановить Камаля раньше, то нужно поворачивать назад. Ущелье Джагей – это мощный укрепрайон и, будь ты хоть тысячу раз асом из асов, но пролететь его без позволения Камаля нельзя. Над ущельем там дуют порывистые ветры, и даже тяжелые дирижабли не рискуют идти сквозь них без благоприятной метеосводки и попутного ветра, а само ущелье мало того, что узкое и извилистое, так еще и перегорожено вдоль и поперек тросами. Там есть лишь один путь и, едва увернешься ты от скалы слева, и, уйдя от троса, тянущегося от земли к аэростату заграждения, возрадуешься, увидев прямой участок в две сотни метров, как в спину тебе ударит эрликон. И, если стрелок вдруг промахнется, то на следующем прямом участке все повторится.
— Ясно, — сын полковника развернулся на каблуках и лишь бросил за спину, направившись к выходу, — Готовьте машины и вылетайте вслед за мной в форт Букло.
Он подцепил с пола рюкзак и закинул его за плечо уже за дверьми столовой.

***

Механики выкатили на рулежку “Райдер” — тяжелый эскортный истребитель, который, впрочем, чаще применялся для разведывательных рейдов.
Черная матовая краска тускло блестела на солнце, оттеняя ярко-алую акулью пасть с одним сломанным зубом. Длинный капот скрывал под собой собранный вручную тысячесильный гоночный “Монро-Байард” и две двадцатимиллиметровые пушки. Короткие крылья с характерным изломом и низкий киль выдавали в “Райдере” родство с гоночными самолетами.
— Самолет к вылету готов, капитан! – старший механик отдал честь в ожидании того, что сын полковника начнет рутинный осмотр и предполетную проверку, но тот лишь кивнул и полез в машину.
— Воздух! – скомандовал он и сразу же, – От винта!
Двигатель взревел, как когорта разъяренных демонов, и “Райдер”, набирая скорость, побежал по рулежке. Качнулся в повороте, едва не зацепив законцовкой крыла песок и, выйдя на взлетно-посадочную полосу после короткого разгона, оторвался от земли, но долго летел еще, не набирая высоту, поднимая за собой маленькую песчаную бурю.

***

Обычно пилоты прокладывали маршрут до форта Букло вдоль караванных троп, прочерченных коваными копытами десятков и сотен лошадей, но у сына полковника был резон отойти от этой практики и лететь, постоянно сверяясь с истертой картой, прилепленной обломком магнита к приборной панели. Ориентироваться по проплывающим то слева, то справа скалам, оазисам и редким селениям было утомительно, но, чем ближе он заночует к форту Букло сегодня, тем больше появится шансов на удачу во втором – завтрашнем – этапе погони. У него даже мелькнула мысль — попытаться прорваться до форта через ночь, ориентируясь по звездам и приборам (однажды Мохаммед Хан совершил такой перелет), но, трезво оценив свои силы, сын полковника отказался от этой идеи. Если у форта Букло есть хотя бы какая-то взлетно-посадочная полоса, то сажать посреди ночи и степи машину на слабо подготовленную полосу подскока было за пределами его умений.

***

Трижды сажал в этот день сын полковника черный самолет, ощерившийся акульей пастью, на расчищенные от камней поля вблизи глинобитных хижин. Трижды звенел в раскаленном воздухе сверкающий дублон, брошенный щелчком большого пальца старому заправщику, с почерневшим от солнца, масла и ветра лицом. Трижды потом поднимался в небо “Райдер”, и пилот, осторожно двигая назад и вперед дроссель, проверял, пришелся ли по душе двигателю голубоватый авиационный бензин, и не разбавил ли его заправщик в погоне за прибылью либо просто желая доставить неприятности имперскому офицеру – кто разберет их, горцев?
Но “Монро-Байард” ровно урчал на низких оборотах и ревел на повышенных, исправно пожирая галлон за галлоном, и сын полковника, успокоившись, отрывал зубами куски от традиционной пресной лепешки и запивал глотком теплой воды из фляги. Полет медленно, но неотвратимо выматывал его и, когда солнце коснулось своим краем изломанного контура хребта Саланг, сын полковника нашел внизу полузанесенную серым песком посадочную площадку рядом с брошенным кишлаком и посадил на ней свою машину.
Затем он вылез из кокпита, прошелся, разгоняя кровь в затёкших ногах, открыл обозначенный красным крестом лючок у самого киля и вытащил из-под аптечки завернутый в крафт-бумагу с эмблемой имперских ВВС сухпаек. Завернул в последний лаваш порцию тушеной конины из жестяной банки и с аппетитом съел получившийся эрзац-дёнер. Достал из кармана измятую пачку дорогих папирос и, подцепив одну, закурил, привалившись спиной к пневматику. Так с папиросой в зубах он и заснул.

***

А в тридцати милях к северо-востоку, посреди песчано-солончаковых пустошей Бонаира, где десяток тяжелых “Моронов” встали на ночевку рядом с кроваво-красной “Жуавьез”, сидел в кругу бородатых и запыленных пилотов Айдид Камаль, сын Хусейна, внук Фарраха. Бурдюк с кобыльим молоком и кусок вяленой баранины передавались из одних загорелых рук в другие, и молчаливые горцы степенно отрезали куски мяса своими пчаками и, смакуя, запивали их кислым кумысом. Затем Айдид Камаль вытер об рукав нож, и вознес Создателю короткую молитву, благодаря Его за насущный хлеб и прося о том, чтобы Он дал прожить еще один день.
Закончив молитву, Камаль оглядел свою эскадрилью и в тусклом красном свете электрического фонаря разровнял песок у своих ног.
— Мы в двух перелетах от Джагея, — подытожил он итоги дневного перелета, — с добычей и без потерь. Но было бы неразумно сейчас возвращаться назад. План таков…
Айдид Камаль пальцем начертил длинную кривую линию.
— Это хребет Саланг. На рассвете я через форт Букло направлюсь к Джагей и к вечеру, Бог даст, буду дома. Там я сменю машину, вдоль побережья направлюсь на запад и через перевал Аваляк в герцогство Райли-Дювон. Это займет у меня… – Камаль взглянул на штурмана эскадрильи – рисальдара Бавра, ожидая ответа.
— Три дня.
— Хорошо. Вы разделитесь на две пятерки и тоже направитесь в Райли-Дювон, но не по прямой, а заложив маршруты по вот такой дуге. Обстреливайте форты, охотьтесь за караванами, жгите аэродромы – веселитесь, как хотите. Но утром четвертого дня я буду ждать вас в Райли-Дювон у заправки гидросамолетов на косе Эль-Касар. Если же меня там не будет, возвращайтесь домой самостоятельно.
Камаль достал из кармана тяжелый кошель и протянул рисальдару.
— Тут на бензин и еще немного. Вопросы есть? Нет? Тогда отбой. Завтра будет еще один длинный день.
Он примостился под крылом алой, словно артериальная кровь, “Жуавьез”, положив под голову парашютный ранец и полностью завернувшись в пропахшее пылью и песком верблюжье одеяло. Он уснул сразу и не видел снов этой ночью.

***

Еще не тронули лучи солнца заснеженных пиков хребта Саланг и муэдзин в Пешавуре зычным голосом не призвал правоверных к фаджру, когда сын полковника открыл глаза и повел плечами, разминая затекшую спину. Встал, отряхивая с серебристо-серого комбинезона бриллиантовые капли росы и полез в кокпит. Выкурил, ожидая, пока прогреется двигатель, отсыревшую папиросу, закрыл фонарь и толкнул вперед ручку управления двигателем. До форта Букло оставалось не больше двух сотен миль. После набора высоты сын полковника, придерживая левой рукой ручку управления, достал из кожаной кобуры длинный “Правдоискатель” и выщелкнул магазин, проверяя, полон ли он коротких патронов, с глубокими, крест-накрест, пропилами по медной оболочке тупоносых пуль. Потом, зажав пистолет между коленями, он вставил магазин на место и, передернув затвор, убрал оружие в нишу для карт.
Сын полковника надеялся перехватить Айдида Камаля в форте и решить вопрос не в воздушном бою, исходом которого в лучшем случае будут пылающая на камнях мешанина из алюминия, железа и перкали, а в честной перестрелке, которых немало приключается на диких степных аэродромах подскока, и рассказы о которых так любят в шумных кофейнях и гарнизонных столовых.
Перелет до форта Букло был несложным. Утреннее солнце еще не раскалило черный фюзеляж, а лишь помогало печке согревать замершего за ночь пилота. Внизу желтая степь сменялась серо-зеленым предгорьем и извилистая дорога, проложенная прямо по руслу пересохшего ручья, указывала единственно правильное в этих краях направление, а выложенные из валунов большие цифры помогали рассчитать, хватит ли топлива до форта или нужно сажать машину на одной из аварийных площадок и, либо вызывать из форта заправочный “Гекко”, либо, если нет рации, отправляться в форт пешком, надеясь по возвращении застать свой самолет не разукомплектованным до полной непригодности. Естественно, что такой способ заправки был весьма и весьма недешев.
***
Если твой бензин не разбавлен и цена на него не выше, чем у другого торговца, то дела твои будут идти на лад. Нехитрые правила, но могущество форта Букло имело совсем другой фундамент. Дело в том, что в полуперелете от форта не было больше ни одной заправки. И, если задумал кто перелететь на земли мятежных племен через ущелье Джагей, то миновать форт он никак не мог. Естественно появлялись периодически смелые и глупые люди, разбивавшие в долине свои саманы и ценой огромных усилий завозившие из метрополии топливные цистерны, чтобы конкурировать с Букло. Но тогда не читавшие Адама Смита заправщики из форта неспешно стягивали брезент с пары тяжелых “Самумов” и через пару часов на месте новой станции можно было найти лишь почерневший в пламени высокооктанового бензина песок, разорванную взрывом цистерну и тела хозяина с семьей в издырявленном очередями тридцатимиллиметровых пушек доме. В имперскую администрацию в Пешавуре регулярно поступали жалобы на действия заправщиков из Букло, и даже однажды ушла на самый верх докладная записка о необходимости вызвать ударный аэростат и оставить на месте набившего уже оскомину форта большую воронку, но господа генералы в министерстве обороны после короткого совещания решили, что приграничные проблемы не стоят того, чтобы отправлять черте куда ударный флот. К тому же, перекрыв форт Букло можно было в нужный момент наглухо закрыть горцам короткий путь на имперские территории, а если в соответствии с законами рынка возникнет в окрестностях десяток мелких независимых заправок? Поэтому-то форт Букло и существовал еще несмотря ни на что. И его хозяева отнюдь не сводили концы с концами.

***
— Полный бак, — процедил сквозь зубы сын полковника и выругался, когда поймав на лету полновесный дублон с профилем Императора, невозмутимый заправщик, неотличимый от всех иных заправщиков в округе, показал в ответ два пальца. Сын полковника бросил еще одну монету, постаравшись, чтобы она упала в песок, но заправщик лишь вскинул руку и поймал и её тоже.
— Полный бак, сахиб. Хорошо. – Он вставил шланг в бензобак и повернул вентиль. Подошел к ощерившемуся акульей пастью капоту и пальцем потер копоть за блоком выхлопных труб.
— Плохо, сахиб. Надо смотреть. Полчаса. Я посмотрю, пока сахиб будет обедать?
— Здесь пролетал красный самолет? – перебил сын полковника заправщика, – Моноплан с двухрядным звездообразным мотором воздушного охлаждения?
— Новый самолет Камаля? – прищурился заправщик, — Сахиб разминулся с ним на четверть часа. Так что насчет обеда и техосмотра?
— На обратном пути обязательно, — пообещал сын полковника.
— Как вам будет угодно, сахиб, — покачал головой заправщик, — как вам будет угодно.
Он выдернул шланг из бензобака и плотно завернул крышку.
— Готов! – сказал он на прощание сыну полковника.
— От винта! – ответил тот.

***

И на ста процентах мощности вслед за Камалем. От форта Букло до ущелья Джагей. Чуть меньше сотни миль. Финишная прямая большой погони. И неудивительно, что опытный заправщик в Букло предлагал посмотреть двигатель – сын полковника и сам слышал, как в ровном вое тысячесильного “Монро-Байарда” появлялись надрывные нотки.
— Выдержит, — решил сын полковника, — должен выдержать. И не стал убавлять газ.
И был вознагражден по вере своей. В пятнадцати милях от ущелья Джагей он увидел, как сверкая кроваво-красной эмалью мчится у самой поверхности земли красная “Жуавьез”.
Преимущество по высоте было на стороне сына полковника. Преимущество по скорости тоже. Он откинул предохранитель. Он сдвинул дроссель вперед, загоняя двигатель в форсажный режим. Он толкнул чуть от себя ручку, и “Райдер” в пологом пикировании начал набирать максимальную скорость, сокращая дистанцию с Камалем, с “Жуавьез” и со входом в ущелье Джагей, влетать в которое было нельзя. И когда до “Жуавьез” оставалось не более полутора сотен футов, а до входа в ущелье полторы мили, сын полковника поймал в перекрестье сияющий фюзеляж и на выдохе выпустил длинную – снарядов на пятьдесят – очередь. Но, то ли боги помогли Камалю, то ли почуял он опасность шестым чувством, которое не раз уже спасало его от пуль пограничной стражи в небе и на земле, но в последний миг кинул он “Жуавьез” вправо и, вместо того, чтобы разорвать его самолет, выбили снаряды спаренную дорожку из пыльных разрывов в сухих кустах внизу. Выпустил сын полковника еще одну очередь, но и от нее, усмехнувшись, ушел Камаль. Лишь щелкнул тумблером рации, переключая её с приема на передачу, и, надеясь, что попадет в нужную волну, прокричал в эфир эфир зло и весело:
— Стреляешь, как пехота! Покажи, какой из тебя пилот!
И на выходе из мертвой петли – вот тебе фора, молокосос! -– вогнал самолет в ущелье.

***

И, сжав до скрипа зубы, влетел быстрее птицы в сотню миль ущелья Джагей – каньона большой Алагвады – сын полковника. И, следуя за Камалем, увернулся он от скалы слева и ушел от троса, тянущегося от земли к аэростату заграждения и возрадовался, увидев прямой участок в две сотни метров, когда короткая очередь из эрликона прожгла воздух в пяти метрах от “Райдера”. Но, кто задумал догнать вора в пограничье, тот должен идти до конца, и сын полковника лишь качнул педалями и последовал за ушедшим в правое скольжение Камалем, надеясь, если не огнем, то тараном достать дерзкого горца. Он делал все, чтобы не отстать от Камаля, потому что был в ущелье только один безопасный маршрут и, когда однажды попытался сын полковника подловить Камаля на малом радиусе, то едва разминулся он с невидимым в тени стальным канатом.
То мчались они над серебрящейся Алагвадой, почти цепляя радиаторами воду, то взмывали в небо, то метались от одной стены каньона к другой, и ни один не уступал другому в мастерстве. И, как южный сокол, летел черный “Райдер”, но стремительная “Жуавьез” легко ускользала от него. И не раз, и не три, но семь, изрыгали горячий свинец поставленные на прямую наводку эрликоны, принуждая сына полковника отказаться от погони, но тот лишь крепче сжимал ручку и вслед за Камалом закладывал горки, скольжения и полупетли.
И, на выходе из очередного поворота, давно уже перегревшийся мотор “Райдера” не выдержал. Закашлялся, хлопнул и заглох, выдав последний клуб черного дыма. Сын полковника только и успел, что флюгировать винт, и в тишине заскользил, снижаясь, над водой, надеясь не угробиться при аварийной посадке. И, когда уже выпустил он тормозные щитки, в двух сотнях метров впереди увидел он на правом берегу короткую посадочную полосу. На нормальный выпуск шасси времени не было, и потому рванул он сразу рычаг аварийного выпуска и, буквально за пять секунд до того, как ударились пневматики о грунт, успел-таки повернуть кран аварийного баллона, фиксируя замки шасси в вертикальном положении.

***

Сын полковника переводил дух после пусть и успешной, но аварийной посадки. Руки дрожали, хотелось сделать большой глоток коньяка. Он выдернул шпильку, удерживающую ремни, и сдвинул назад фонарь. Погоня не удалась. Камаль ушел на земли мятежных племен и теперь… Сын полковника повернул голову и увидел, как снижается, заходя на атаку, стремительная “Жуавьез” и почти физически ощутил, как рвут в клочья его тело тяжелые пули. Он перевалился в отчаянном рывке через борт, но, уже скатываясь по крылу на землю, увидел, что снижается Камаль с тангажом на хвост, и из ниш медленно вываливаются шасси. Рука потянулась к поясу, к кобуре, но память подсказала, что надежный, как кирпич, “правдоискатель” лежит поверх стопки карт в кабине. Сын полковника вскочил на ноги и, взбежав по крылу, перегнулся через борт за пистолетом, но, едва лишь пальцы его коснулись ребристой рукояти, он услышал, как прыгнул с крыла на крыло Камаль, позволив кроваво-красной “Жуавьез” докатываться самостоятельно по полосе, и в отчаянном развороте попытался достать вора, но Камаль легко выбил пистолет ударом кулака и спрыгнул на землю, так, чтобы в случае чего не дать противнику поднять потерянное оружие.
— Ну что же, — улыбнулся Камаль, — мне кажется, что я был слишком милостив к тебе, а ты залетел слишком далеко! Туда, куда не стоит залетать белому человеку! Здесь на мили вокруг не найти не пристрелянного сектора! В любой момент я мог отдать приказ и шакалы были бы этой ночью обеспечены пищей! Или ты думаешь, что мои зенитчики не умеют стрелять? Даже сейчас стоит мне махнуть рукой и два… точнее три пулемета сделают из тебя корм для падальщиков! Ты настолько смел или настолько глуп, сын полковника???
Сын полковника спрыгнул с крыла и в упор посмотрел на Камаля.
— Маши, — легко ответил он, — но прежде посчитай, не дорого ли тебе обойдется этот взмах? Ведь, если даже у моего отца не хватит влияния, чтобы сюда прислали за моими костями тысячу штыков, то уж денег на десяток штурмнавигаторов мой род найдет. И, когда они взорвут твой дом, вырежут скот и сожгут на корню весь урожай, ты вспомни, что все это плата за сегодняшний обед для твоих братьев-стервятников. Не дорого ли будет? У меня встречное предложение. Ты возвращаешь мне “Жуавьез”, и я улетаю. Никаких взаимных претензий. Как тебе такой вариант?
— Ни слова о стервятниках! – Камаль схватил сына полковника за ворот комбинезона и притянул к себе, — Тут спор двух орлов! — оскалился он, обнажая два ряда крепких желтых зубов. — И, пусть я проживу сто лет и буду питаться падалью, если причиню тебе вред. Ты славно шутишь перед лицом смерти, сын полковника. Здесь, как нигде, ценят это.
— А ты великий пилот, Камаль, — ухмыльнулся сын полковника, — и “Жуавьез” вполне подходит тебе. Мой отец дарит её тебе. Ты достоин такой машины. Если ты её перекрасишь и не будешь чересчур наглеть, то можно будет записать её уничтоженной и никаких особых проблем, я думаю, не будет.
— Достойный подарок, — усмехнулся Камаль, — но, знаешь, я слишком стар для нее. К тому же, ты почти догнал меня на худшем самолете, а, значит, что пилот ты не худший. Да и приняв такой подарок от белого полковника, я окажусь в неловком положении перед своими людьми, которые привыкли брать добычу с боя, и только в сражении иметь дело с имперскими офицерами.
— Но без подарка ты не останешься все равно.
Сын полковника поднял с земли наградной “правдоискатель” и за ствол протянул его Камалю.
— Однажды ты отнял его у врага. Надеюсь, что примешь его же в дар от друга?
— Ну что же, теперь подарок за мной. Если уж твой отец не побоялся послать за мной сына, то и я не побоюсь отдать своего ему на службу, — Камаль хитро сплел пальцы и оглушительно свистнул – кусты у полосы зашевелились и из них вышел молодой горец с кавалерийским карабином в руках.
— Вот твой новый командир, — обратился Камаль к сыну, указывая на сына полковника, — он главный в разведывательной эскадрилье, и я хочу, чтобы отныне ты был его ведомым в воздухе и братом на земле, пока я или твоя смерть не снимут этого обета. Ты будешь есть армейский паек и помнить, кто враг Империи. И, если для её спокойствия надо будет разрушить мой дом, то ты как нужно отмаркируешь цель дымами. Вот так. И, может быть, однажды в Пешавуре тебе присвоят чин рисальдара, а меня отведут на виселицу. Ну что, сын полковника? Можешь ли ты похвастаться большей щедростью?

***

Они принесли братскую клятву, рассыпав по земле соль, на клинках длинного хайбера и короткого армейского М5. Они преломили хлеб и поклялись в дружбе на чудотворном имени Создателя.
Потом полковничий сын сел в стремительную “Жуавьез”, сияющую дорогой эмалью цвета артериальной крови, а сын Камаля на матово-черного “Райдера”, чей радиатор заново наполнили родниковой водой. Они подняли в воздух свои машины и в плотном строю направились через лабиринты ущелья Джагей обратно к форту Букло.
Но, когда они сели там для дозаправки, два десятка пилотов подоспевшей на помощь командиру второй эскадрильи выбежали им навстречу. И каждый из них был готов разрядить барабан револьвера в жителя гор, не дав ему вылезти из кабины.
— Назад! – крикнул тогда, срывая горло, сын полковника, — Назад! И убрать оружие! Все равно, кем он был вчера! Сегодня он — один из нас!

***

— Все было именно так, как написано? – редактор закрыл папку с рукописью и взглянул на автора.
— Именно так. “Жуавьез”, кстати, на вооружение так и не приняли – слишком дорогая в обслуживании.
— Я не об этом. Камаль действительно был таким тонким дипломатом?
— Вы все поняли, — улыбнулся автор, — Да, он навязал сыну полковника этот братский договор, который сам мог аннулировать в любой удобный для себя момент. Известие о том, что Имперский офицер побратался с горцем, мгновенно облетело округу и многие исподтишка назвали произошедшее династическим браком. Второй истребительный снизил активность в акциях против горцев, почти полностью переключившись на охоту за караванами контрабандистов – наверху даже хотели передислоцировать полк на западные границы, но кто-то обратил внимание, что и активность горцев после этого инцидента постепенно сошла на нет. Вот такая история.
— Любопытная, — подтвердил редактор, возвращая папку, — но военная цензура не даст её напечатать. Приграничная дипломатия – табуированная тема. Тем более при таком количестве тонкостей и скрытых слоев. Знаете, что я вам посоветую? Я читал ваши стихи. Может быть, вы напишете поэму? И перенесете действие лет на сто назад, чтобы у цензуры не было поводов прикопаться? А потом мы, как бы невзначай, расскажем о подоплеке? И только представьте, Редьярд, как будет смотреться в финале какой-нибудь патетический вывод! Типа, “Восток это восток, запад это запад! Но два действительно крутых сукиных сына всегда найдут общий язык, сойдясь лицом к лицу”.